Я и пообедать успел, и чаю несколько раз в беседке выпил, и успокоился, тем более что сами они не вытерпели долгого ожидания, сначала Дарью Никитишну домой провели, потом незнакомые мне бабульки туда же отправились, и Зоя Фёдоровна несколько раз туда-сюда сходила, оставаясь дома с каждой своей ходкой всё дольше и дольше, в общем, когда начало смеркаться и перед завалом из камней неожиданно остановился белый «Лексус», то я даже немного опешил.

— Эй, хозяева! — крикнул чей-то женский голос в открытое окно машины, звонкий и наглый был голос, нетерпимый такой, уверенный и злобный, но я, насторожившись до предела, не ответил, и тогда внедорожник решительно заехал ко мне во двор, поперёк всех дорожек и клумб, прямо к дому самому, и остановился там, испортив мне всю мою дневную работу.

Дверь машины открылась, и на брусчатку перед домом вышла молодая женщина, не заметив меня, я ведь сидел в беседке, не дыша.

— Эй! — уперев руки в перчатках в бока, она, уверенно расставив ноги и задрав голову вверх, принялась звать хозяина, — ты где, сволочь?!

А я, не отзываясь, потихоньку выходил из беседки и смотрел на неё во все глаза, ведь странная она была, очень странная. Ладно одежда, стильная и дорогая, но ведь и шляпка с вуалью на ней были, и перчатки по такой жаре, а ещё фонило от неё чем-то таким, очень опасным и знакомым, чем-то, чего я боялся и от чего убегал.

А она почуяла меня, и дёрнулась её голова в резком повороте, и застыла она в какой-то внезапной, жуткой и звериной радости, а потом развернулась ко мне всем телом, и я похолодел.

— Не может быть! — издевательски чётко проговорила она, откидывая вуаль шляпки вверх. — Искала медь, а нашла золото! Даниил, ты ли это? Алина-то все глазоньки свои проплакала, за что же ты так со своей законной женой, Даниил? Мы ведь тебя, скот, по всему Приморью ищем, а ты вот где спрятался, под носом почти!

Я не отвечал, я лишь смотрел на то, что было спрятано под вуалью, красивая ведь когда-то была женщина, очень красивая, если бы не ожоги незаживающие в половину лица, если бы не ненависть лютая в глазах. И руки, ведь сняла она перчатки свои и бросила их на брусчатку, руки её тоже были в ожогах, и подняла она их перед собой, чтобы я смог получше рассмотреть все эти трещины в коросте, всю эту сукровицу и потёки крови.

— Видишь? — почти ласково спросила она, но в глазах её плясали ненависть с безумием, это был взгляд наркомана во время ломки, упоролась, наверное, чтобы боли не чуять, — твоя работа, Даниил! И вот сейчас ты мне за всё ответишь, мразь!

Женщина начала медленно приближаться ко мне, а я с тоской подумал, что вот, наверное, всё и кончилось, не успев начаться. Мне бы в дом её заманить, там бы мы сгорели вместе с гарантией, а так, во дворе, я смогу уйти, но уйду один.

— Что молчишь? — она не спешила, она наслаждалась, — или ты думаешь, что я тебя сейчас возьму за ручку, посажу в машину, отвезу в город, и всё пойдёт по-старому? Нет, мразь, ты сейчас моя и только моя добыча, понял? У нас с тобой ночь впереди, Даня, вся ночь, и будет она только нашей! А утром ты у меня сам, понимаешь, сам, ну или то, что от тебя останется, повесится на своих же собственных кишках, верь мне, Даня! И не будешь ты помнить имени своего, ничего от тебя не останется, выпью я всю жизнь и всю силу твою, через боль выпью и через муки!

Я судорожно сглотнул, в ушах застучали молоточки, нужно было что-то делать, и я выхватил из кармана нож, да располосовал себе левую руку от локтя и до кисти, чтобы кровь хлынула, чтобы хоть так, чтобы хоть что-то, и она рассмеялась.

— И это всё? — издевательски спросила она, — всё, что ты можешь? Столько силы — и только это? Бычок-дурачок!

Не знаю, что она хотела этим сказать, ведь не для неё я сейчас своей кровью обмазался, а для себя, для себя я это приготовил, и нужно уже было, наверное, начинать, нельзя тянуть было, хоть и жаль очень оставлять всё тут, дом этот, Алёну, Федьку с Тимофеичем, тигру огненную, что бегал сейчас где-то там, вдалеке, жизнь свою оставлять, старую и новую, и я поднял голову вверх, чтобы не видеть её рожу мерзкую, всю в пузырях и коросте, не это я хотел видеть в последний момент, а хотел я посмотреть на уходящее солнце и на закатное небо, красное и тёмно-синее, хотел вдохнуть последний раз чистого воздуха, но и тут не получилось.

Женщина что-то сделала руками, и прошептала что-то этому вслед по-змеиному, и захлопнулись ворота, и темно стало, и мир как будто разделился на тот, что есть здесь, во дворе, и на весь остальной, и не было ни тому, ни этому до другого никакого дела.

Всё, что было за забором, теперь жило своей жизнью, не обращая больше на меня внимания, забыв обо мне накрепко, и весь мой мир резко сузился до размеров этого двора, где были только я и смерть моя.

Женщина подошла ещё ближе, она не торопилась, она наслаждалась, она забыла сейчас про всё, даже про собственную боль, и донёсся до меня запах гниющей плоти, и понял я, что всё, пора, тянуть дальше нельзя.

Но я не хотел уходить просто так, я хотел ударить во всю силу, выложить себя всего без остатка, пусть всё тут сгорит вместе со мной и домом вместе, Федьку только жалко, чёрт, как же плохо, и я начал было, но тут же понял, что не получается, что мешает что-то, что остановились мысли мои, и что весь я утонул в чужих, безумных глазах, не стоило мне в них смотреть, потому что сейчас не осталось для меня ничего другого.

И я проваливался туда, в эту бездну безумия, и не было мне спасения, потому что не осталось для меня ничего в этом мире, кроме этих глаз, но тут отпустили они меня почему-то, отвлеклись в гневе и ярости, и я очухался, и увидел, что это Никанор вылетел из-за угла дома серой молнией, и вцепился женщине в волосы, и укусил её несколько раз прямо в лицо, в эти глаза, в щёки, губы и в нос, да быстро, да несколько раз, а когда подняла она свои руки, чтобы сбросить его, то скусил он ей ещё и все пальцы.