— Гладко стелешь, — перебил меня Никанор довольно-таки желчно и злобно, ни капельки он не смягчился, — надо же, какая сирота казанская! Когда меня мучили водой холодной, по-другому разговаривали! Смеялись, порошком в глаза сыпали! На верёвке держали, как собаку! Били, огнём пугали! Книги мои присвоили! А потом, в конце самом, ты же меня в нужнике утопить грозился! Не помнишь разве?

— Чего не скажешь в шутейном разговоре, — пожал плечами я, — между своими-то! Я пошутил, все улыбнулись, это чтоб обстановку разрядить. Но так ведь и ты передо мною не ангелом предстал, Никанор, вид непотребный у тебя был до невозможности, и запах, и мухи, как же без бани обойтись-то было? Без бани, друг, было никак нельзя. Так что не обижайся ты, не враги мы тебе, наоборот, разве стали бы враги так делать? И Тимофеич за тебя переживал, и все остальные, даже я проникся, ну не обижайся ты, пожалуйста. Понимания у тебя прошу я, Никанор, понимания и помощи, без тебя ну никак!

— Без бани! — передразнил он меня и снова сплюнул мне под ноги, — а не нужна мне ваша баня! И сам ты не нужен, орясина! И беды ваши себе оставьте! Не нужны они мне! Ни капельки! Наплевать мне! Мне своих хватает! Отдавай книги, снимай печать, и пойду я куда глаза глядят! Как много лет назад пошёл, так и сейчас пойду! Ты мне никто и звать никак, понял? Хрен тебе, а не понимание!

— Вот Федя даст тебе тряпочку, — медленно и тихо начал я, но домовые тут же подобрались в тревоге, даже и Никанор замер, — и ты вытрешь наплёванное. Или, если хочешь позора большего, я это тобой сделаю, так и знай. Мордой тебя повожу, понял? А потом возьмёшь свою авоську, пойдёшь на улицу, и сядешь сушиться обратно, на то же самое место, и будешь там сидеть до просветления. Или до тех пор, пока меня ведьмы не найдут, тогда, наверное, печать спадёт и будет тебе свобода, но не раньше.

Никанор скривился, но взял в руки тряпочку, что кинул ему прямо в рожу разгневанный и не боящийся его сейчас от этого Федька, не стоило дядьке в доме плевать, совсем не стоило, и медленно, с очень независимым и гордым видом подтёр за собой, причём самостоятельно, мне даже примучивать его через печать не пришлось.

— Книги отдай, — проронил он в тишине, когда брошенная в огонь тряпочка сгорела дотла, — не твои они.

— Не отдам, — покачал головой я, — и забудь про них, Никанор. Ты их потерял много лет назад вместе с совестью, это Тимофеич их хранил, не ты. Ты их пропил, ты забыл про книги, потому не ты их хранитель, а он да Федька. И это ты сейчас никто и звать никак, без места и без смысла. А теперь пошёл вон, пьянь гидролизная, видеть тебя не желаю больше.

Никанор затравленно и злобно огляделся, но сочувствия не нашёл, наоборот, он даже вздрогнул, как от пощёчины, когда заглянул в глаза Тимофеичу, и сгорбился он от этого, и пошёл себе прочь, волоча за собой порванную авоську, но злобы и желчи своей не утратил.

— М-да, — протянул я, дождавшись его выхода, — не получилось у нас. Испортил я всё, Тимофеич.

— Не ты, — решительно помотал головой старшина, — он! У меня ведь сейчас, Данило, как будто пелена с глаз пропала! Рассмотрел я его, болезного, наконец! Упырь он, как есть упырь! А мы-то столько лет с ним носились, как с писаной торбой! А он! Чего он себе позволяет-то!

— В доме плюёт! — поддержал его Федька, он даже притопнул ногой от гнева, — нешто так можно?

— Вот именно! — повернулся в его сторону Тимофеич, — расплевался, как верблюд! Так что поделом ему, поделом! Вот только что теперь делать-то будешь, Данило?

— Что-нибудь да буду, — пожал плечами я, — книги-то, вот они. Как говорится, любите книгу, книга — источник знаний. Так что телефон мне нужен, интернет, компьютер, сканер, модем с антенной, электричество и бездна времени, попробую разобраться. Мне бы только понять, куда идти, к чему стремиться, мне бы только самую суть ухватить!

— Оно так! — поддержал меня Тимофеич с напускной уверенностью, которую он сам явно не испытывал, — по науке-то! Глядишь, и получится!

— Ладно, — поднялся я на ноги, — утро вечера мудренее, спать пора, завтра займусь. А пока спасибо тебе, Тимофеич, за помощь, и тебе, Федя, тоже спасибо. Без вас, как без рук, не знаю, что и делал бы.

— Что ты! — разулыбались домовые, — что ты! Для того мы, значит, и существуем! Спокойной ночи тебе, Данило, спокойной ночи!

И я лично проводил до ворот чрезвычайно гордого по этому поводу Тимофеича, и помыл посуду, и прибрался, и лёг спать, вот только сон долго ко мне не шёл, ведь нужно было что-то делать, прямо сейчас делать, не откладывая, нужно было что-то придумать, а на книги тайные, если честно, надежды не было никакой.

Может, тигра прибежать успеет, вспыхивали в моей голове мысли, мешая заснуть, может, он что-то знает. Может, до Никанора достучаться сумею, не все же он мозги пропил, может, ещё что-нибудь, и вот под все эти лихорадочные может и накрыл меня спасительный сон.

Утро выдалось добрым, я проснулся в хорошем настроении и даже улыбнулся тому, что матрас снова сдулся наполовину и моя задница снова лежала на жёстком полу, а ноги и голова торчали выше.

Как победить этот матрас, я не знал, вчера ведь полчаса перед сном выискивал, откуда фонит, чтобы приплавить пробоину, но ничего не нашёл. Скорее всего, подсунули Санычу где-то жуткий неликвид, пропускающий воздух немного, но по всем швам, а он и взял.

Зато солнце светило прямо на меня, жарило просто, через окно-то, и было его тепло до того родным, что мыслям чёрным и унынию места не нашлось, было только удовольствие и жажда действий.

Было уже часов девять, поздновато для подъёма в деревне, и я решительно переполз по сдувшемуся ложу на твёрдый пол, постановив себе сегодня обязательно купить новый, вместе с прочей оргтехникой.