Уже несколько месяцев я хожу к доктору Агарвалю. Он принимает в Верхнем Вест-Сайде, неподалеку от Девяносто шестой улицы. В кабинете у него полным-полно книг.

Как-то я, не подумав, обмолвилась об этом Тесс в телефонном разговоре, а она бросила – Агарваль? Ну замечательно. Мужчина-индус объясняет тебе, почему ты неправильная.

Когда я рассказываю об этом Нэнси, она замечает – не думала, что Тесс будет против, он ведь один из ваших.

Однако Тесс совершенно определенно возненавидела бы Агарваля – за подчеркнуто западную, культурную манеру речи, цветистые выражения, американский акцент и искусное сочетание индийского декора и американской мебели в кабинете. Таких, как он, она обзывала последними колонистами: недостаточно индус для того, чтобы быть Агарвалем, слишком индус, чтобы быть кем-то другим.

Тесс посоветовала мне с первой же сессии начать называть его Раджиндер. Но я все же остановилась на докторе Агарвале. Он маленький, тихонький, неброский мужчина в очках в золотой оправе. Я спросила, фрейдист он или юнгианец, а он ответил – я счастьевед. Всю первую сессию я пролежала на кушетке с закрытыми глазами и так и не произнесла ни слова. Он сидел напротив и глядел в сторону, но был весь внимание, словно мы и правда о чем-то беседовали.

За прошедшие несколько недель доктор сумел втереться ко мне в доверие. Заявил, что я слишком умна для психотерапии, и, разумеется, я растаяла. Диагноз мне ставить он не торопится, но продолжает напоминать, что психотерапия вкупе с лекарствами помогает гораздо лучше, чем психотерапия без лекарств или лекарства без психотерапии.

Это все равно, что надевать в поход водонепроницаемую одежду. Вполне вероятно, что она вам не пригодится. Но, если возникнет критическая ситуация, в ней вам будет гораздо комфортнее.

Я начала оценивать свое настроение по шкале от одного до десяти, за совсем паршивые дни ставлю себе в дневнике черные отметины. И по-прежнему считаю огромным достижением те, когда мне удалось меньше шести часов провести у телевизора. Пытаюсь объяснить Агарвалю, что мне никак нельзя расслабляться еще сильнее. Доказываю, какой раньше была зажигалкой.

Я даже бегать бросила. Такое ощущение, что раньше мне удавалось извлечь из приступов хандры и попыток ее побороть хоть какую-то пользу. Например, ощущение, что я что-то в себе преодолеваю. От сознания, что я на такое способна, я казалась себе невероятно сильной. Словно смогла доплыть до спасательного плота в кишащем акулами море.

Неужели вы всю жизнь хотите провести в кишащем акулами море?

Ну, если выбирать между ним и камерой сенсорной депривации, как в «Матрице»…

Агарваль поднимает ручку, чтобы напомнить мне, что он этот фильм не смотрел. Он вообще всегда пресекает любые попытки привести примеры из поп-культуры. И добавляет при этом – любопытно, мол, что вы ссылаетесь на внешние ресурсы, чтобы описать свои внутренние состояния.

Да не очень, возражаю я.

Доктор Агарваль терпеливо улыбается. Меня вдруг охватывает непреодолимое желание его ошарашить. И я выпаливаю – на самом деле я обратилась к вам, потому что не испытываю особенного кайфа от ванильного секса.

Что такое ванильный секс? – после паузы спрашивает он.

Я смотрю на умирающую пальму в кадке. И уже жалею о том, что это сказала. Секс без извратов, поясняю я.

А что такое извраты?

Да ладно, вы серьезно? Но ведь у кого-то из ваших клиентов. пациентов. наверняка имелись схожие проблемы.

То есть вы считаете это проблемой?

Он берет голубую бутылочку с водой и брызгает на пальму из пульверизатора. Окутанные водяным туманом листья дрожат и покачиваются.

Могу сказать только, что все парни, находившие меня привлекательной, оказывались садистами. Что в целом приемлемо, если человек это осознает, но вот если нет.

То есть вы считаете, что привлекаете только тех мужчин, которые хотят вас наказать?

Я такого не говорила. Вспоминаю Эзру, свое горящее лицо и солоноватый привкус во рту. Как я прикоснулась к губе и с удивлением поглядела на свой выпачканный красным палец.

Дай посмотрю, сказал Эзра и взялся за мою губу, как заправский врач. О боже!

Все нормально, заверила его я. Губы часто кровят.

Он усадил меня так бережно, словно моя рана требовала наложения швов. Прости меня, я не нарочно. Я бы никогда.

Я старательно надула свои распухшие губы. И сказала – ты и хуже поступал. А у него стал такой вид, словно я залепила ему пощечину. Мне даже понравилось, пробормотала я. Но жаль, если ты сам себя напугал.

В тот день он ко мне не прикасался, словно из последних сил пытался доказать, что ему это не нужно.

Стоял на расстоянии вытянутой руки от меня, обнаженный, и смотрел голодным взглядом. Периодически он приказывал мне переменить позу. Я слушалась. Так продолжалось несколько часов.

Никогда еще я не чувствовала себя таким желанным объектом, сообщаю я доктору Агарвалю. И никогда ни с кем не ощущала такой близости.

Агарваль откашливается. Я замечаю жужжание вентилятора и сотни других звуков, на которые обычно не обращаю внимания.

Вы наделяете огромной властью очень камерный мир.