Глаша подняла ведро.

— Дай донесу,— нерешительно предложил Фомка.

— Сама донесу,— с обидой ответила Глаша,— не маленькая.

А вечером, когда Фомка насыпал овса в торбу Бойкому и взялся заносить в сени котомки, Глаша вышла на крыльцо.

— Дай помогу,— сказала она нерешительно.

«Сам донесу, не маленький»,— хотел ответить Фомка, но промолчал, вытащил котомку из-под сена и подал Глаше. Тут же сам взял две тяжелые котомки и вслед за девушкой внес в сени.

Глаша поставила котомку в уголок и спросила:

— Сам лесовал?

— А кто же! Не маленький,— сказал Фомка.— Я да тятя. А еще соседскую везем...

— А соболи есть там у вас?

— Есть и соболь.

— А у нас нет. Выбили.

— А ты в Богатейском бывала? — спросил Фомка.

— Бывала, конечно,— сказала Глаша и тут же рассмеялась.— Когда вот такая была.— Она показала рукой на аршин от пола.— Меня тятя с собой брал. А больше и не бывала. А помню все равно. Дома там большие, каменные...

Когда весь груз с саней перенесли в сени и пора было возвращаться в избу, Глаша спросила:

— На обратной дороге к нам заедете?

— А как же, заедем непременно.

Пров собрал свою пушнину, сложил в мешок.

Тимоха с сыном улеглись на полу, возле железной печки. В избе все давно спали. Только Тимоха долго не мог заснуть. Ворочался с боку на бок. Думал. Как там в Богатейском все обернется? Никого там нет своих, все чужие... А тут война где-то... Может, и правда не ехать, вернуться домой? А дома что скажут? Взялся, скажут, Тимоха, да не доехал, испугался. А мы-то на тебя понадеялись... Зря, выходит, два дня добирались, зря мучились. Вот так. И то верно говорят: волков бояться — в лес не ходить.

Глава третья

У БОГА ЗА ПАЗУХОЙ

По дороге из Пикановой в Богатейское, еще не доехав версты три до села, мужики увидели три белых двухэтажных дома. Они стояли в ряд на середине невысокого бугра. Чуть поодаль от них возвышалась церковь. Тоже белая, высокая. На самой макушке над ней блестел на солнце большой золотой крест. За церковью небольшая круглая рощица. А кругом и по всему бугру беспорядочно разбросанные, маленькие черные избы. А еще дальше, за избами, перелески да узкие полоски пашни.

Ехали молча. Даже когда вдали показалось село, никто не проронил ни слова. Молчали, зато смотрели во все глаза. Ни церкви, ни таких домов ни Тимоха, ни Фомка никогда еще не видели.

Первым нарушил молчание Пров:

— Успеть бы до вечера пушнинку сбыть да ночлег отыскать. Народ-то тут самородный живет.

— Это как — самородный? — не понял Тимоха.

— Не больно нашего брата тут принимают. Всякий волком смотрит. Редко кто ночевать к себе пустит.

— Вон как! — удивился Тимоха.— Да что же они так?

— Боятся, чтобы не ограбили. Варнаки, говорят, тут промышляют, разбойники... Разве у купца в трактире заночевать, если пустит.

— Ну поглядим,— неопределенно сказал Тимоха. Он дернул вожжи, и Бойкий рысью побежал под гору.

По селу ехали не останавливаясь, прямо к купеческой усадьбе. Неприветливо, холодно смотрели на приезжих приземистые зарымовские дома. На железных крышах печально высились печные трубы с черными колпаками-надтрубниками, похожими на диковинные шапки.

Казалось, что громоздкие, тяжелые дома устали стоять тут на взгорке. Из-за тяжести они словно вросли в землю по самые окна, тускло глядящие из проемов полуторааршинных стен. В окнах кованые решетки да еще и ставни. Вокруг окон каменные наличники. По углам домов спущены с крыши водосточные трубы: вверху — широкие, квадратные, внизу — поуже, круглые, с концами, отведенными в стороны. Торчат, как оторванные рукава...

Ворота тоже с решеткой, но открыты настежь. Мужики нерешительно въехали в ограду. Тут как стеной все обнесено низкими каменными складами с маленькими квадратиками окон и со множеством железных дверей. Здесь, в этих складах и амбарах, и шел купеческий торг.

Но сегодня пусто было в ограде — ни одной подводы, ни одного человека не видать.

Тимоха остановил лошадь. Вместе с Провом он заглянул в одну из открытых дверей.

— Чем порадуете, мужички? — встретил их писклявым голосом приказчик, сидевший за прилавком.— Пушнинку привезли?

— Привезли маленько,— безразличным голосом сказал Тимоха.

— А привезли, так выкладывайте,— заторопил приказчик.— Товар лицом показывайте.

Все трое внесли в магазин котомки. В это время в дверь зашел сам купец Зарымов. Откуда и взялся — точно прятался где-то да ждал, когда мужики занесут свой товар.

Приказчик поклонился купцу, но тот даже и не взглянул на него. Купец на мужиков смотрел, словно изучал их, а мужики — на купца.

Тимоха про Зарымова слышал не раз еще в Налимашоре и представлял его большим, широкоплечим, сильным. А сейчас стоял перед ним живой Зарымов — низенький старичок с редкой, короткой бородкой. Толстопузый, будто кто ему нарочно засунул под шубу подушку. И казалось, что из-за своей толщины не видит Зарымов собственных ног.