— А мы как шли с Тимом, мы затесы сделали,— вмешался снова Максимка.— Теперь не потеряем дорогу-то. А тут и на лошади можно, зимой если...

Глава вторая

ВОЛКОВ БОЯТЬСЯ — В ЛЕС НЕ ХОДИТЬ

В ту осень горластовцы особенно старательно добывали зверя. Знали, что Тимоха собирается побывать в Богатейском, и спешили к его отъезду наготовить побольше шкурок.

С вечера Тимоха набил сеном кошель, связанный из веревки, подготовил сани, просмотрел сбрую. Соседи принесли в котомках пушнину, наказывали, кому что купить. Котомки сложили в сани, перевязали веревкой, а сверху приладили кошель. Туда же под кошель положил Тимоха и мешок с овсом для лошади.

В дорогу взял Тимоха и Фомку. Вдвоем, как ни говори, способнее. Из дома выехали утром, затемно. Соседи пришли провожать посланцев. Фиса тоже вышла. Она подала Тимохе большие рукавицы, сшитые из собачьей шкуры. Стояла, прощалась, наказывала, чтобы все ладно было, чтобы сына берег и сам берегся.

— Ладно, первый раз, что ли,— сказал Тимоха, обнял Фису и тронул вожжи.

Бойкий рывком тронул сани. Тимоха с Фомкой на ходу вскочили в них. Но не успели и версты проехать, пришлось слезать. Тимоха пошел по глубокому снегу рядом с санями, держа вожжи в руках, а Фомка шагал сзади по следу полозьев. Трудно было коню идти по снежной целине, и Тимоха, то и дело подергивая вожжи, подгонял Бойкого.

Запорошенные снегом деревья, казалось, застыли в морозном воздухе. Лошадь громко фыркала, выдувая клубы белого пара. Над ее спиной тоже клубился парок.

Тимоха думал к ночи добраться до Пикановой, но так не вышло. Чуть больше полдороги проехали, а Бойкий так устал, что еле передвигал ноги. Отец с сыном тоже устали, и когда лес окутался сумерками, Тимоха остановил лошадь.

— Ночевать будем,— сказал он.— Вот так. Хоть бы и не устала лошадь, все равно дорогу не найдем. Затесов-то не видать в темноте... Ищи сушник. Нодью сделаем. А до Грунича завтра доберемся. Тут верст пятнадцать осталось.

Ночь у жаркого костра прошла спокойно. А с утра снова тронулись в путь. К полудню лес поредел. Выехали на опушку, и тут в небольшой глухой низине, окруженной со всех сторон лесом, показались избы. Маленькие, придавленные пологими заснеженными крышами. Словно стайка белых куропаток, сгрудились они в кучу, прижались к земле, будто спасаясь от хищника.

На улицах деревни Пикановой людей видно не было. Будто вымерла Пикановая. Только по дымам из труб видно было, что есть и здесь живые люди.

Избу Прова Грунича Тимоха узнал сразу. Стояла она на самом краю деревни, возле ручья. Стояла без ограды, без сарая. Низенький хлев рядом с избой. Хлев без крыши. В нем коровенка да две овцы — всей и живности. Возле хлева навес из жердей. Там сено да солома. Чуть в стороне погреб, такой же низкий и старый, как хлев. В огороде покосившаяся банька. Конюшни нет. Да и зачем она Прову, конюшня-то?

Тимоха остановил сани у крыльца. Услышав скрип полозьев и голоса людей, вышел из двери хозяин. Остановился у крыльца, долго разглядывал приезжих, да так, видно, и не узнал. Да и как узнать, когда и волосы, и брови, и борода у Тимохи обросли, как мохом, пушистым инеем. Хозяин спустился с крыльца, еще раз внимательно посмотрел на Фомку, на Тимоху и опять не узнал.

— Встречай гостей, Пров Грунич,— сказал Тимоха, выпустив из-под обмерзших усов клуб белого пара.— К тебе приехали. Или не узнаешь?

— Никак, Тимофей Федотыч? — по голосу узнал гостя Пров.— Не обманул, значит. Ну давай заходи, гостем будешь. А это кто же с тобой? — Пров посмотрел в сторону Фомки.

— А это сын мой, Фомка.

— В отца вымахал. Вон какой корпусистый и рослый. За свой род держится...

Фомка молчал, развязывая чересседельник.

— Ну заходите, заходите, Тимофей Федотыч...— Пров суетился возле саней, раздетый, без шапки, в рваных валенках на босу ногу.— Замерзли, поди, шибко. Вон стужа-то какая. Заходите, а я времянку пойду затоплю.

Торопливо перебирая ногами, он побежал в избу.

Тимоха достал из-под сена котомку с едой, отряхнул от сенной трухи.

— Ты, Фомка, распрягай Бойкого, а я пойду,— сказал он и следом за хозяином прошел в избу.

В избе у Прова было темновато. Сквозь маленькие тусклые окна с улицы едва пробивался свет. От этого казалось, что на улице уже наступил вечер. Возле стены, за деревянным станком, девушка ткала холст. Когда Тимоха вошел в избу, она поспешно вскочила, вышла из-за станка и скрылась за печью.

На середине избы стояла другая, железная, печка на кирпичных ножках. Длинная железная труба от нее тянулась через всю избу к стенке русской печи.

Пров, присев на корточки, насовал в железную печурку коротких чурок, заложил между ними лоскут бересты. Из русской печи достал тлеющий уголек, перебрасывая его с ладони на ладонь, пронес через всю избу, сунул под бересту и принялся старательно раздувать огонь. Наконец береста вспыхнула, сухие чурки сразу охватило огнем, они весело затрещали, и густой жар повалил от печурки, наполняя теплом низкую избу.