Шрифт:
В трубке задели гудки, разговор прервался. Рядом мелькнул зеленый глазок такси, и Делвер повалился на сиденье рядом с шофером.
Через две минуты они были на месте. Петер как раз отпирал парадную.
— Приветствую. — произнес Делвер с вымученной улыбкой. — Тут у нас маленькая неприятность…
— В больнице?
— Нет, к профессору это не имеет отношения. Виктор…
— Что с Виктором?
— Виктор в милиции. Ударил в ресторане какого-то прохвоста.
— Этого еще не хватало! — свистнул сквозь зубы Петер.
И, еще не осмыслив услышанной новости, не зная, что нужно делать, он сел в машину и поехал вместе с Делвером в милицию.
27
В тот самый вечер, когда выпал первый снег, а Виктор Вецапинь свел счеты с бывшим однокурсником, профессор сидел за письменным столом, перелистывая рукопись. Он заметил, что Петер вышел, но не придал этому значения. У каждого свои дела, сыновья уже не малые дети, они не обязаны отчитываться за каждый шаг и просить у отца разрешения.
Часы пробила одиннадцать. Марта принесла чай, и профессор читал, прихлебывал крепкий, душистый напиток. Книга об операциях сердца в основном закончена. Еще кое-что проверить, и человечество обретет новое оружие для борьбы со смертью.
А в половине двенадцатого опять зазвонил телефон. Профессор нехотя взял трубку. Голос, спросивший Мартина Вецапиня, был ему не знаком.
— Я Вецапинь, — буркнул профессор. — С кем имею честь?
— Капитан милиции Озол.
— Здесь, вероятно, недоразумение. Я не имею отношении к милиции. В случае какой-нибудь катастрофы свяжитесь с клиникой. Я занят.
Профессор сдвинул на лоб очки и хотел положить трубку.
— Товарищ профессор, — настаивал капитан. — Я знаю, что вы заняты, и все-таки отниму у вас несколько минут.
— Слушаю.
— Известно ли вам, где находится в данное время ваш сын Виктор?
— Ничего мне не известно. Дома его нет. — Профессор уже начал сердиться. — У меня есть другие заботы!
— Тем не менее вы его отец.
— Ну и что же?
— Ваш сын сейчас находится в отделении милиции. Он в пьяном виде публично избил человека. Это вас не интересует?
— Виктор? — спросил профессор, еще не веря услышанному.
— Это ваш сын?
— Да, — прозвучало в ответ единственное слово.
— Простите, профессор, что оторвал вас от важной работы. Мой долг был — поставить вас в известность. Это все.
Раздался гудок высокого тона. Капитан милиции положил трубку.
Монотонно тикали стенные часы. Мартин Вецапинь встал и прошелся по кабинету.
Что случилось этой ночью? Кто-то вызвал Петера на улицу, потом позвонили из милиции. Наверно, не сказали всего. Что мог натворить сын? Вчера он пытался поговорить с отцом, а у отца, у вечно занятого, выдающегося ученого, не было времени. Как обычно, как всегда… Не было времени… Он оперировал, он читал лекции, он думал о человечестве и не видел, что творится в его доме, в его семье.
Старое, загнанное сердце начало тикать громче старинных стенных часов. Перехвалило дыхание. Профессор хотел позвать Марту, сделать еще шаг, и взгляд его встретился со взглядом женщины на портрете. Ее усталое, грустное лицо смотрело на него, серого, согбенного человека, с укором и сожалением.
Мартин Вецапинь застонал и прижал руки к груди.
— Прости меня, — хотел он сказать. Губы пошевелились, но из них не вырвалось ни единого слона.
Он опять застонал. Была тихая, темная, бесконечная ноябрьская ночь. Снова пошел снег.
28
И опять рассвело. Сперва посинело в окнах, потом зазвучали автомобильные гудки в голоса людей где-то на улице.
В половине девятого дежурный вызвал Виктора Вецапиня к капитану.
«Только спокойно, — приказал себе Виктор, следуя за милиционером по коридору. — Сейчас будет проповедь. Начальник ждет раскаяния; но это уже не имеет практического значения».
Милиционер пропустил его в небольшое, прокуренное помещение. В углах еще прятался мрак, настольная лампа освещала лишь середину комнаты и лежащие на столе руки пожилого капитана милиции.
— Садитесь, — отрывисто бросил он, указав на стул, и достал из портсигара новую папиросу.
Виктор остался стоять. Капитал выдвинул ящик, порылся в бумагах, как бы не замечая его присутствия. Зазвонил телефон, капитан предложил позвонить через десять минут.
«Значит, не станет долго допрашивать», — решил Виктор и стиснул зубы. Он чувствовал, как от волнения стянулись и опали мускулы щек, знал, что весь он помят и что нет смысла пытаться принять гордый и независимый вид.