Когда-нибудь он сможет привыкнуть. Живут же так Кнуд Йерде, и Эдна, и Лив…

Луна плыла в небе. Ларс остановился у говорливого ручья. Пока лошадь пила, Ларс внезапно вспомнил тот поток, с которого начались его приключения. Может, это тот самый, просто еще неокрепший в верхнем течении? А может, и нет, с ледника сбегает множество ручьев. Сейчас, когда вековые шапки льда подтаивают под летним солнцем, они полноводны и чисты, как никогда не будут на южной равнине. Дикая земля. Страна камня и смолистого соснового воздуха, где сказки становятся явью, и привычные правила ломаются, как щепа для растопки. Вороная шумно глотала, словно втягивала губами с воды лунные отблески. Ларс смотрел на высокое небо и думал, что так и не сумел выспросить у Снорри, кто же отковал подковы. А еще думал, что загадка, скорее всего, не так уж сложна…

Миллгаард спал. Погруженной в ночную мглу деревне — ни огонька в окне, ни человека на улице — не было никакого дела до возницы, что остановился на окраине, решая, какой избрать путь. Месяц скрылся, но до рассвета еще оставалось не меньше пары часов.

Ларс пустил лошадь в объезд деревни — незачем тревожить и людей, и собак. Дело ночное, тайное. Впрочем, красться вдоль заборов пришлось недолго — дальнейший путь, хочешь-не хочешь, придется пройти по селению. Ларс привязал вороную к дереву за чьим-то огородом и медленно двинулся деревенской улицей, держась в тени домов. Никто ему не встретился, лишь за калиткой брякнула цепью собака, да так и не облаяла — видать, лень было выбираться из будки. Ларс рискнул ускорить шаги, и в пару минут преодолел остаток пути до пруда. Теперь осталось только подняться на пригорок, где смутно виднелись мельничные развалины.

Склоны тонули в бурьяне. Ларс осторожно пробирался вперед, раздвигая траву. Под ногами хрустели угли — после пожара разгребли и вывезли только обгорелые останки бревен и балок, а мелкие головешки так и остались валяться.

На вершине обожженная земля еще была бесплодной. Прокопченная кладка фундамента показывала щербатые челюсти небу, словно сетовала на безвременную кончину и наступившее убожество забвения. Ларс остановился на вбитой в пепел плите — когда-то она служила порогом — и пригляделся.

Дальний правый угол. Кажется, там. Ларс с неприятным еканьем в груди пересек развалины. Угол был завален головнями, сквозь, которые пробивалась робкая поросль лопуха и одуванчика. Ларс присел и начал отгребать угли в стороны. Сорняки мешали, но Ларсу отчего-то жаль было выдирать хрупкие листья.

Наконец, пальцы ощутили не жесткий слежавшийся пепел, а землю. Ларс торопливо расчистил пространство у самого фундамента, коснулся шершавого камня. Получится ли?

Три удара костяшками пальцев. Легкие, осторожные. Есть кто дома? Выходи, хозяин погорелой мельницы, просыпайся от тягостного забытья нежизни в несмерти.

— Эй, грим из-под камня, покажись, появись, ответь! — негромко произнес ленсман заученную фразу.

Тишина. Ларс поднялся на ноги, огляделся. Все осталось по-прежнему: мерцание звезд, черные зубы фундамента. Не слышит? Стучать второй раз нельзя — словоохотливый мельничный грим из Альдбро предупредил Ларса строго-настрого.

— Эй, грим из-под камня, покажись, появись, ответь! — уже громче позвал Ларс.

Никакого отклика. Кажется, его затея провалилась.

— Эй, грим из-под камня…

— Чего глотку дерешь, придурок?! — злобно пропищали сзади.

Ларс рывком развернулся на голос. Неподалеку на фундаменте сидела… копёшка, иначе не скажешь. Груда густых косматых то ли волос, то ли непонятных лоскутьев, которые шевелились на ветерке. Сильно понесло паленой шерстью. Из-под копёшки торчали босые ступни с длинными кривыми пальцами.

Явление настолько отличалось от знакомца-грима, что Ларс попятился. Недалеко — стена не пустила, да и глупо пятиться, если только что сам напрашивался на встречу.

— Доброй ночи тебе, грим, — с наигранной бодростью в голосе начал он. — Я пришел…

— Заткнись, губошлеп! — тонким голоском пропищала копёшка. — Слова разумного не понимаешь?

В ленсмана полетела увесистая головня. Ларс отпрыгнул в сторону, про себя подивившись копёшкиной прыти: когда только успел кинуть снаряд! Ловок, подлец!

— Ходют тут всякие уроды! — проворчал погорелец, утягивая ручки обратно вглубь копны. — Только вякни еще, поганец, я в тебя каменюкой запущу! У меня теперь есть они… каменюки… Полно каменюк… Целый фундамент каменюк…

Нечисть вскинулась к небу и внезапно завыла — тонко, пронзительно, словно по стеклу проскребли гвоздем. У Ларса сжалось сердце: так дик и тосклив был вопль неприкаянного духа, летящий над погруженной в сонный уют деревней. Ленсман даже оглянулся: казалось, скорбные завывания должны были перебудить все окрестности. Но нет, не слышалось ни голосов, ни собачьего гавканья.

— Эй ты, губошлеп, чего расшумелся-то здесь?! — оборвав вопль, проворчало существо. — Давай говори, какая нелегкая тебя принесла. Чего заткнулся-то? Язык что ль проглотил?