— Но ты сохранил кольцо?

— Да. Это… к удаче. Когда подвеска оторвалась, я бросил кольцо в карман джинсов и носил… долго.

— Сколько?

— Недели три, наверное.

— Забыл? — он кивает. — И, похоже, не стирал джинсы?

— Я был подростком. Конечно, нет.

Я представляю высокого худого мальчишку с лохматыми волосами, теребящего в пальцах дешёвое колечко, пока мама лежит в больнице с раком — и, вероятно, не в первый раз.

Я переплетаю пальцы с его, и в его улыбке появляется что-то неуверенное.

— Когда кольцо было при мне, новости всегда были хорошие. А если забывал — плохие. Один раз оставил дома… и мама… — он замолкает, опускает глаза, дважды сглатывает. Не замечает, как сильно сжимает мою ладонь. — Потом я стал носить его на шее. И больше никогда не снимал.

Я изучаю его, чувствуя ровный ритм дыхания под ладонью.

— Это очень трогательно, — тихо говорю я.

Улыбка Эйдена чуть перекашивается — один уголок рта поднимается выше другого.

— Звучит так, будто ты удивлена.

— Совсем нет. Ты просто хороший парень.

Он тут же хмурится:

— Неправда.

Я щипаю его за бок, и он перехватывает моё запястье, притягивая к себе ближе. Не знаю, хочет ли он помешать мне ущипнуть его снова или просто желает, чтобы я не отстранялась. Но мне это нравится, и я расслабляюсь в его хватке.

В его глазах на миг вспыхивает тёмный, жадный огонь, прежде чем он прячет его глубоко — в тот невидимый картотечный шкаф, где хранятся все его тайны и подавленные реакции.

Я, возможно, и не знаю многих подробностей из жизни Эйдена Валентайна, но вижу главное — то, что пробивается сквозь броню, которой он себя окружает. Несмотря на все его отрицания, он добр. Заботлив. И умеет шутить — сухо, сдержанно, но метко. Он бы никогда не открыл «Струны сердца», если бы не хотел делиться с людьми теплом и надеждой. Да, он порой резковат, но ему небезразлично. Очень небезразлично. Просто он не привык это показывать.

— Я тебя раскусила, — говорю я. — От меня не спрячешься.

Его губы чуть поднимаются:

— Похоже, и правда не смогу, да?

— Именно, — киваю я, обвиваю его руками и крепко прижимаюсь. Устраиваю подбородок у него на груди, глядя снизу вверх. — И что ты делал в свои семь минут?

Взгляд Эйдена цепляется за мои губы.

— Что?

У меня внутри всё переворачивается. Мне всегда нравилось, как он на меня смотрит, но после того, что случилось в кладовке, в нём словно что-то изменилось. Будто он получил разрешение на большее. В его взгляде теперь всё чаще проскальзывает край сдержанного, но почти рвущегося наружу желания — как будто он готов прижать меня к ближайшей стене.

Секс в моей жизни всегда был… ну, обычным. Пара неловких, сумбурных эпизодов за все годы убедили меня, что, возможно, это просто не моё. И это нормально: я знаю, что мне нравится, а что нет, и всегда умела справляться сама.

Но потом мы провели в кладовке пятнадцать безумных минут, и оказалось, что это совсем не «обычно». Потому что он заставил меня почувствовать то, о чём я раньше слышала лишь из рассказов Пэтти за вином и печеньем. Я никогда не испытывала такого быстрого оргазма — да ещё в одежде.

С тех пор я постоянно об этом думаю. Хочу узнать, на что ещё способен Эйден. Хочу продолжения.

Тёплая дрожь пробегает по спине. Я пытаюсь вернуться к разговору:

— Твои семь минут, — напоминаю я, наблюдая, как он облизывает нижнюю губу. — Что ты делал?

— А… ну… — его щёки наливаются тёплым румянцем. Он чешет подбородок. — Теперь это кажется немного глупым.

Любопытство заставляет меня привстать на носки и заглянуть через его плечо. Из коридора виден только угол серого дивана да его толстовка, брошенная на подлокотник.

— Что именно?

Он запрокидывает голову, бормочет что-то в потолок. Я снова концентрирую взгляд на Эйдене и внимательно всматриваюсь в его лицо — то же выражение было в эвакуаторе, когда он признался, что заказал пиццу с ананасом. Лёгкое недоумение по поводу собственных поступков.

— Теперь я просто обязана знать.

Он тяжело выдыхает:

— Покажу.

— Если это в подвале, я пас.

Эйден не шевелится.

— Я пошутила, — уточняю я. Он стоит так неподвижно, что я бросаю взгляд на его грудь, чтобы убедиться — дышит ли. — Эйден?