А я всё испортил.

Молчанием.

Тем, что подталкивал её к кому-то другому.

Я сидел на этом месте, когда она держала своё сердце на ладонях, а я так и не смог набраться смелости сказать хоть слово. Не лучше того ублюдка, что бросил её в «Утка, утка, гусь». Или того, кто довёл её до слёз. Нет — хуже. Я сказал, что сo мной она в безопасности… и разбил ей сердце.

Провожу рукой по лицу, прижимаю ладони к глазам, пока перед ними не начинают плясать пятна. Нужно ещё чуть-чуть. Ещё минута — и я пойму, что делать.

Но озарение не приходит. Я всё так же потерян.

Колеблюсь, потом тянусь к телефону и набираю номер.

Он отвечает на втором гудке.

— Эйден? — голос хриплый от сна, на фоне шуршит простыня. Слышится щелчок прикроватной лампы. — Всё в порядке?

Я косо гляжу на часы над дверью. Чёрт. Уже за полночь. Значит, я просидел здесь дольше, чем думал.

— Прости, — хриплю, чувствуя неловкость. — Всё нормально. Позвоню завтра.

— Нет-нет, всё в порядке. Я проснулся.

На заднем плане приглушённо звучит мамин голос. Она спрашивает, кто звонит. Папа тихо шикает и, судя по шагам, выходит в коридор, обходя скрипучие доски, которые я помню с подростковых лет, когда крался мимо, стараясь её не разбудить.

— Я здесь, — вздыхает он, и я представляю, как он опускается на широкое сиденье у окна на западной стороне дома.

За стеклом — старый дуб, его ветви скребут по раме. Когда-то я забирался к нему на колени ночью, и он, перебирая мои волосы, говорил, что дерево — мой защитник, обнимающий дом и оберегающий нас.

На том конце провода он глушит зевок.

— Что случилось, сын? Не спится?

— Я всё ещё на станции.

— Тебя подвезти? — слышу шорох ткани. Представляю, как он ищет тапки, и невольно улыбаюсь.

— Нет, пап, не надо, — хотя машины у меня нет, а Джексон был тем, кто привёз меня сюда.

Проблема для будущего меня. Ещё одна.

— Я… — выдыхаю. — Я мог поехать в ту поездку.

Слова вырываются внезапно, словно мяч, брошенный прямо из глубины — между разумом и сердцем. Приятно хотя бы в чём-то быть честным.

— Что? — переспрашивает он.

— В Акейдию, — уточняю, прочищая горло. — Я мог. Сказал маме, что не смогу — из-за работы.

— Я знаю, что ты занят на станции, — медленно отвечает он. — Но это нормально. Может, в следующий раз. Я уговариваю маму поехать в тур по дендрариям. Мы можем вернуться.

— Я вовсе не был занят. Мог найти замену. Даже не попытался. Я мог — я должен был поехать.

Дыхание сбивается, горло сжимается. Папа молчит, давая мне пространство распутать собственные узлы.

— Я знаю, я всё время так делаю… — глотаю воздух. — Придумываю оправдания, когда вы зовёте меня. Пропускаю семейные ужины… иногда даже не отвечаю на сообщения.

— Эйден…

— Так проще. Я сам себе внушил, что если буду любить вас меньше… если буду меньше любить маму, то будет не так больно… если придётся потерять её. — Слова рвутся наружу, я давлюсь ими. — Поэтому я держался в стороне, надеясь, что это поможет.

Три диагноза рака за десять лет — и я так и не понял, как с этим жить. Поэтому просто решил… не жить этим. Прятал голову в песок, избегал всего, что могло бы зацепить меня за живое. Так было легче дышать.

— Не понимаю, как ты справляешься, — продолжаю, — как можешь любить её так сильно, когда… — Останавливаюсь, прижимая губы, чтобы они не дрожали. — Я ведь слышал, как ты плакал по ночам. Ты разваливался на части, а я… я боялся развалиться вместе с тобой. Хотел быть сильным, а в итоге только всё испортил.

Тяжёлый выдох отзывается в трубке.

— О, Эйден… мой мальчик.

— Это не сработало, — выдавливаю, упирая костяшки пальцев в лоб. — Или перестало работать, если вообще когда-то помогало. Я не знаю, как это исправить.

— Что ты хочешь исправить?

— Себя, — выдыхаю сквозь зубы. — Исправить себя.

Эту часть, что живёт только на расстоянии. Что боится приблизиться, потому что страшно привязаться. Я потянулся к Люси слишком жадно — и теперь не знаю, как выключить это чувство. Пытался, но не смог. Не могу. Не знаю, как стать тем, кто ей нужен.

— Эйден, — вздыхает он, — ты не сломан.

— Чувствую себя сломанным, — тру грудь. — До боли.

— Думаю, ты просто ранен, — в его голосе мягкость, и в голове возникает образ дуба, обнимающего меня ветвями. — Ты был слишком молод, когда всё началось впервые. Иногда я боюсь, что мы слишком многого от тебя хотели.