Ждала ли Айла её возвращения? Надеялась ли она, что когда-нибудь Эннис снова проявит интерес к ядовитому саду? К лаборатории? Младшая сестра хранила эти тетради в идеальном порядке, будто старшей они могли понадобиться в любой момент.

Мы снимаем тетради и начинаем с самой ранней. Вскоре становится ясно, в чём именно расходились интересы Айлы и Эннис. Для Айлы химия — это точная наука с практическим применением в медицине. Интерес Эннис, по крайней мере, в её ранние подростковые годы, был… неожиданным. Или же, учитывая, что эта девочка вырастила ядовитый сад, не таким уж и сюрпризом.

Эннис была помешана на алхимии. На всей этой эзотерической стороне химии. И если Айла говорит, что большая часть алхимии в викторианский период, как и в более ранние эпохи, была направлена на превращение неблагородных металлов в золото, то эксперименты Эннис были чуть более эклектичными. Превращение металла в золото — конечно; и если это звучит смехотворно наивно, вспомните, что химия — это зачастую превращение предмета Х в предмет Y, где предмет Y обычно имеет более ценное применение, например, в медицине. Но хотя Эннис и баловалась «золотой» алхимией, её больше интересовал секрет жизни. Как использовать химикаты, чтобы продлить жизнь? Или укрепить здоровье? Что, если существовал эликсир, способный излечить все болезни?

Вот чем интересовалась Эннис в возрасте тринадцати-четырнадцати лет. Её записи выдавали ум, не по годам блестящий, а также амбиции, которые я узнаю во взрослой Эннис, и энтузиазм, которого в ней нынешней нет. В каком-то смысле эти записи напоминают мне Грея, и мне грустно думать, что та Эннис потеряна во времени. Подозреваю, она бы мне очень понравилась.

И пока мне грустно, я одновременно чувствую облегчение, потому что в этих дневниках нет ни слова о ядах. Совсем наоборот. Интерес Эннис, как и её сестры, был направлен на гербалистику и химию ради пользы для здоровья. Чтобы сохранять людям жизнь, а не отнимать её.

Всё становится ещё более захватывающим — и обнадёживающим — в третьей тетради, где её ядовитый сад оказывается напрямую связан с алхимией. Она выращивала растения не для того, чтобы убивать людей или вредить обидчикам. Нет ни единого намека на то, что она могла подсыпать что-то в чей-то суп, как Айла поступила с Лоуренсом.

Напротив, Эннис исследовала, не лежит ли путь к панацее через яды. И если это звучит странно, я напоминаю себе, что большинство ядов либо обладают целебными свойствами, либо когда-то считались таковыми. Вспомните хотя бы радий — абсолютное универсальное лекарство, пока люди не поняли, что он, чёрт возьми, радиоактивен.

— Эннис была очень юной, — с улыбкой говорит Айла. — Я никогда не видела сестру с этой стороны. Здесь она молодая, страстная и наивная самым милым образом.

Это правда. При всём блеске ума и энтузиазме, Эннис не стояла на пороге создания настоящей панацеи. Она просто тренировала свой творческий и научный ум. Хобби, которое почти не приносило полезных результатов, хотя она и сделала несколько случайных открытий, например, припарку, от которой щеки розовели без всякой косметики.

Мы доходим примерно до трети последней книги, когда обе замираем. Почерк изменился. Целые куски записей сделаны совсем другой рукой, к тому же в третьем лице.

— У Эннис появился ассистент, — констатирую я.

— Очевидно. — Айла светит фонарем на страницу. — Я узнаю этот почерк, но не могу вспомнить, чей он.

— Подругу заставили поработать секретарем? — предполагаю я. — Или горничную припахали вести записи?

— Возможны оба варианта. Если Эннис решала, что ей не стоит самой вести записи, она непременно находила того, кто сделает это за неё.

— Оставляя себе более высокую — и интересную — роль ученого.

— Да. Но почерк кажется более чем знакомым. Такое чувство, что я видела нечто похожее… О!

Она отодвигает табурет и спешит прочь из комнаты. Когда я медлю, она кричит: «Мэллори?» из коридора, и я иду за ней. Мы спускаемся на этаж ниже, туда, где расположены её спальня и спальня Грея.

Айла влетает в свою комнату и бросается к комоду. У обоих Грейев комнаты больше обычного для этого периода, и я сильно подозреваю, что раньше они принадлежали их родителям. Хотя ни одна из них не сравнится по размеру с комнатами двадцать первого века, каждый из них выбрал одну значимую деталь, чтобы превратить спальню в нечто большее. Для Грея это письменный стол, за которым он может жечь полночное и предрассветное масло.

Для Айлы это кушетка в очаровательном уголке для чтения. Это значит, что письменного стола у неё нет, и она запихивает свои бумаги в комод. И под «запихивает» я имею в виду именно это. Одна черта, общая для брата и сестры: обоим, мягко говоря, не хватает моего чувства порядка. Стоит Айле потянуть за ящик комода, как бумаги вылетают оттуда, словно их туда забивали пружинным прессом.

— Мне нужен комод побольше, — бормочет она, нагибаясь, чтобы подобрать листки с пола.

— Или я могла бы помочь тебе организовать вещи.