Демид улыбнулся шире, лениво откинувшись на спинку стула. Он явно наслаждался её смущением, будто это была маленькая победа.

— Ага, конечно, кофе. Может, ещё скажешь, что это от эклера?

— От твоих глупостей, — выпалила она и снова рассмеялась, но внутри всё перепуталось: раздражение, тепло, и то странное чувство, что рядом с ним безопасно и одновременно опасно.

Демид чуть прищурился, наблюдая, как она пытается отшучиваться, и тихо сказал:

— Всё равно приятно видеть тебя такой. Настоящей.

Ульяна снова нырнула взглядом в чашку, чувствуя, как сердце стучит чуть быстрее, чем хотелось бы. Демид сделал вид, что поправляет чашку на столе, но его пальцы едва заметно коснулись её руки, скользнули по коже так осторожно, словно он боялся спугнуть. Ульяна дернулась, подняла глаза — и поймала его пристальный взгляд. В нём не было насмешки, к которой она привыкла, не было издёвки — только тихое ожидание и какой-то странный, непривычный для него оттенок серьёзности.

— Знаешь, Королёва, — начал он негромко, чуть сжав её пальцы, прежде чем отпустить, — ты всегда думала, что я просто противный мажор, у которого всё есть и которому ничего не стоит получить ещё больше.

Ульяна нахмурилась, в её взгляде мелькнула настороженность.

— А разве не так? — сухо бросила она, пряча смущение за колкостью.

— Не так, — спокойно ответил Демид. Он слегка наклонился вперёд, чтобы их разделяло лишь пространство между чашками. — Ты никогда не замечала, что у нас с тобой одна и та же проблема.

Она моргнула, не понимая, о чём он говорит.

— Какая ещё проблема? — в её голосе слышался вызов, но глаза выдавали растущее любопытство.

Демид усмехнулся краешком губ, но в усмешке было мало веселья.

— Есения всегда пыталась прожить твою жизнь за тебя. Сначала — через твой спорт, твои победы, твои травмы. Теперь через Ромку, для которого она выстроила целый пьедестал ещё до того, как он туда поднялся. Ты для неё всегда была средством достижения, этакая реализация через других.

Слова резанули Ульяну, она сжала губы и попыталась возразить, но он не дал ей вставить ни слова.

— А у меня… — голос его стал тише, почти глух. — Родители решили, что их сын станет идеальной картинкой для чужих экранов. Я с детства жил под камерой, меня учили улыбаться, строить «правильное лицо», не иметь права на глупости. Всё ради их подписчиков, их контрактов, их денег. Знаешь, о чём я больше всего жалею? — он чуть прищурился, в его глазах мелькнула боль. — О том, что у меня не было детства. Его просто не существовало.

Ульяна растерялась. Она никогда не видела Демида таким: без хохм, без вечного ерничества, без этого дразнящего блеска в глазах. Только искренность, от которой ей вдруг стало тяжело. Она опустила взгляд, и чашка в её руках показалась слишком горячей.

Ульяна не сразу нашла, что сказать. Слова Демида застряли в ней эхом, словно кто-то взял и ударил в натянутую струну глубоко внутри. Она вдруг ясно поняла: его вечные шутки, нагловатый флирт, эта демонстративная лёгкость — всё это ширма, под которой он прячет свою пустоту и старые раны. Ей стало жалко его. Настоящего, без позолоты и пафоса.

Но вместо того чтобы признаться себе в этом, она сделала то, что всегда делала в подобных ситуациях — спряталась за маской равнодушия.

— Ну, — протянула она, поднося чашку к губам и делая маленький глоток кофе, чтобы скрыть дрожь в голосе, — жаловаться на родителей можно бесконечно. У каждого своя история. Да и критиковать всегда легко, мы не были на их месте.

Она даже пожала плечами, будто речь шла о чём-то незначительном, не стоящем внимания. Но взгляд, который она украдкой бросила на него из-под ресниц, был полон сочувствия, которое она так отчаянно пыталась скрыть.

Демид усмехнулся краешком губ, словно видел её насквозь. Он протянул руку и легко, почти невесомо, погладил её ладонь кончиками пальцев, словно проверяя, не отдёрнет ли она руку. Ульяна замерла, но не пошевелилась.

Его пальцы скользнули чуть выше, коснулись нежной кожи запястья, и в этот момент она почувствовала, как сердце предательски дрогнуло в груди. Тепло от его прикосновений расползалось тонкими волнами, заставляя дыхание сбиваться.

— Знаешь, Королёва, — сказал он тихо, почти интимно, — равнодушие тебе не идёт.

Она вскинула на него глаза, резко отдёрнула руку и фыркнула:

— Ты много о себе думаешь.

Но смущение и лёгкая дрожь в её пальцах выдали куда больше, чем слова. Демид чуть наклонился вперёд, его взгляд стал цепким, почти гипнотическим. Усмешка, играющая на губах, была слишком опасной, слишком порочной, чтобы её можно было проигнорировать.

— Я больше думаю о тебе, чем о себе, Королёва, — произнёс он мягко, но с тем самым оттенком, от которого у неё по спине побежали мурашки.