Шрифт:
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ
Монах
(один)
Вот сторона одна: Земля полна людей. Грешна она, страшна. Вот принцы, кровью жертв обагрены их руки… Святоши мнимые, невежды от науки. Вот сладострастие, и всяческий разврат, И дым тщеславия, и богохульства чад, И вот Сеннахериб, который убивает, Далила лгущая… И всюду обитают Еретики, жиды, вальденсы[12]. И куда б Ни поглядели вы, там — гебр, тут — мосараб![13] Сих бледных грешников так много в этом мире, Пристрастных к алгебре и всяческой цифири! Большие, малые сквернители креста Творят во мраке зло, отрекшись от Христа. Тут папа, тут король, прелат, министр могучий… С другой же стороны — ад, злой, огромный, жгучий. Здесь человек живет, зевает, ест и спит, А там бездонный мрак пылает и кипит.— Ах, как беспомощно создание земное! О, дно людской судьбы, дно черное двойное: Жизнь, смерть! Забавам час, а плачу несть конца. С подземных гор поток кипящего свинца! Лес пламенных древес с листвою раскаленной! Тысячезубый зев! Пасть пропасти бездонной! И бесконечна казнь, и жертвам счету нет. Та сторона черна. А где-то — радость, свет! "Сыночек!" — "Мать моя!" О, вопль в кипенье серы: "Пощады!" Но надежд рассыпались химеры. Сонм искаженных лиц и безнадежных глаз: Один костер погас, другой готов тотчас. Свинец расплавленный о череп барабанит. Трепещут грешники. А кто на небо глянет— Лишь склепа страшного там виден свод немой, Весь в точках пламенных, как звезды в час ночной, — Ужасный потолок, пронизанный гробами, И льются, словно дождь, оттуда души в пламя. Ночь, плач… Унылый вихрь сквозь трещины летит, Все новые огни и вьет он и клубит. В застенках плещутся разбухшей лавы реки. Глас неба: "Никогда!" А ад рычит: "Навеки!" Сквернавцы, лодыри и все, кто мерзко жил И кто в отчаянье хоть шаг не так ступил, Кто в заблуждение впадал, кто ошибался И кто по слабости своей поколебался Хотя бы не на час — на несколько минут, Пусть даже и на миг, — все здесь они, все тут! Да, впрочем, можете вы убедиться сами: Ведь белиаловский очаг перед глазами![14] Сомнений в этом нет! Пред нами зримый ад! Под небеса плывет заразный этот смрад — Зловонный красный дым из дьявольского чана Сквозь жуткую трубу Везувия-вулкана. А Этна? Стромболи? А Геклы с их огнем? О чем же размышлять, как только не о нем? Что за чудовище шевелится под нами И извергает смрад, и тьму, и смерть, и пламя? Склонись над кратером — увидишь по ночам, Как осужденные несутся к палачам. Вихрь крутит искры душ: огонь спалил им крылья. Стремятся уползти, но падают в бессилье. Уйти! Бежать! Э, нет! Пожалуйте назад В застенки адские, где уголья шипят! И души вновь текут ручьями огневыми. Огромный Сатана склоняется над ними И смотрит, хохоча, как мечутся они — Огнем обглоданы, живые головни. Змей пламенный сосет заломленные руки. В недвижной темноте бескрайной вечной муки, Пытаемы свинцом, и маслом, и смолой, Они окружены безмерной слепотой; И Вечность докатить до их ушей готова Сквозь грохот яростный лишь два ужасных слова: "Всегда" и "Никогда". О боже! Боже мой! Ведь я спасу людей. Прощенный род людской! И вопиет во мне любви моей громада: Я бездной жалости заполню бездну ада! Что начал Доминик[15], я ныне завершу — Твердыню дьявола навеки сокрушу. О Иисус! О Рим! Я задержу паденье Душ в пропасть адскую! Познал я откровенье! Не Павел ли святой на путь меня навел! Так в гордой радости с небес глядит орел На весь земной простор. Я с помощью господней Отверзну небеса, покончив с преисподней. Что надобно? Костер! Зачем? Чтоб выжечь ад! В сраженье с вечностью мгновенья победят. За острой вспышкой мук — великое прощенье. Избавит краткий ад от вечного мученья, И злобу дьяволов земной засыплет прах. Грехи в лохмотьях тел истлеют на кострах, Чтоб из огня душа, очистившись, взлетела. Ведь для души огонь — то, что вода для тела! Грязь — тело, а душа — неугасимый свет. Огонь за господом покорно мчится вслед, Охватывая ось небесной колесницы. Огонь! Душа с огнем охотно породнится. Душа важней всего. Ведь ни отец, ни мать Не поколеблются, не станут выбирать, Коль их дитя висит меж адскою геенной И благостным костром, чтоб мог огонь священный Покончить с демоном и ангела родить. Какой же выбор тут? О чем тут говорить? О, в этом именно и кроется значенье Всеутешающего слова Искупленье! Гоморра вечная иль навсегда Сион? Для каждого из нас вопрос о том решен. Кому же выгодно, чтоб счастья хоть частица С небес в тартарары могла бы провалиться? Хоть будущее нам позволил бог спасти! Не будет проклятых! Нам озарит пути Божественный огонь. Но торопитесь, братья! Вы видите Христа вторичное распятье! Все скверно, гнусно все; в упадке все кругом, И с каждым днем сильней на древе роковом Ветвится грех. Господь нас отводил от древа, Но все ж к людским устам плоды пригнула Ева! Нет веры! Чернецы в обетах не тверды; Монашки с космами; отступники, жиды… Тот вырвет крест, другой глумится над дарами… Цвет благочестия заглушен сорняками. Поклоны папа бьет. Пред господом своим? Нет, перед кесарем! О королевский Рим, Ты станешь вскорости слугою Ниневии. Но я-то ведь иду! Скрижали огневые Несу я, чтоб спасти несчастный род людской. Задумчив, я иду раздуть костер святой! Я душу выкуплю ценою бренной плоти: Искупите грехи, спасение найдете! Осанна! Радость всем! Да обратятся в прах Кремнистые сердца! Вселенная — в кострах! Из книги Бытия глагол провозглашу я. Свет! Горн сверкающий! Огонь пойдет, бушуя. Зажгу я факелы, посею свет во мгле, И аутодафе повсюду на земле Заблещет радостно, торжественно и ярко.— О человечество, люблю тебя я жарко! Подымает в экстазе глаза к небу, сложив руки, полураскрыв рот.
Позади него из кустарника в конце кладбища выходит монах, скрестивший руки на груди, в опущенном капюшоне. Немного подальше выходит другой монах, за ним еще один. Эти монахи в одежде августинцев останавливаются молча на некотором расстоянии от доминиканца, который их не замечает. Появляются другие монахи, также поодиночке, и молча становятся рядом с первым. У всех руки сложены крестом и капюшоны опущены. Лиц не видно. Монахи располагаются полукругом позади доминиканца. Затем они расступаются, и видно, как из-за деревьев появляется епископ между двумя архидиаконами. Епископ одет в мантию, в руке крест, на голове митра. Это — епископ Урхельский. Он медленно приближается, сопровождаемый настоятелем, у которого, единственного из всех монахов, капюшон поднят. Епископ, не говоря ни слова, становится в центре полукруга, который смыкается за ним.
Доминиканец ничего не замечает. Сумерки сгущаются.
ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ
Доминиканец, епископ Урхельский, настоятель, монахи.
Епископ
Должны вы на суде свидетелями быть, А я, епископ Жан, обязан рассудить, Прав этот человек иль впал он в заблужденье. Суд, прежде чем карать, дает предупрежденье. Монах оборачивается. Он внимательно рассматривает появившихся перед ним; он не кажется испуганным; смотрит на епископа.
Ты кто?Монах
Я грешный брат. Епископ
Звать? Монах
Торквемада. Епископ
Слух Идет, что обуял тебя нечистый дух И призраки к тебе с того приходят света. Так? Монах
Явь передо мной! Епископ
Ложь! Монах
Называйте это Виденьями! Господь мне видится. (Устремляет глаза на позолоченный мистический треугольник, находящийся на вершине большого креста.)
Но что ж Своим служителям ты, господи, даешь? О, только лишь свое извечное сиянье И грозных, но простых законов начертанье. Увы! Что я могу? Епископ
Ты извергал слова О том, что якобы вся церковь неправа, Питая ненависть к нечестия пантере. Монах
Отцы епископы неправы. Епископ
Червь! Монах
Я верю, Что грешников должны спасать мы и любить. Епископ
Та догма ложная успела погубить Дидье Ломбардского[16]; теперь тебя смущает. Мол, ад в огне костров горит и исчезает, В то время как душа летит на небеса. Жечь для спасенья душ ты хочешь телеса? Монах
Да, так. Епископ
От дьявола все это! Наважденье! Знай: зло всегда растет от корня заблужденья. Монах
Плохая спутница для духа наша плоть. Сжигая, очищать мне повелел господь! Епископ
Доктрина мерзкая! Монах
Нет. Епископ
Лживая. Монах
Благая. Епископ
Змея! Монах
Нет, верю я — добьюсь! Епископ
Повелеваю Раскаяться, тотчас все это позабыв. Иначе — берегись! Монах
Я кроток, но не лжив. Я на своем стою.