Только теперь я поняла, что он вдрабадан пьяный.

— Ты что так напился?

Его губы искривились.

— Глеб сказал, что ты похожа на неё.

Он схватил меня и подтянул к себе. Второй рукой сжал мой подбородок и, щурясь, посмотрел в глаза.

— Не похожа, ясно тебе?! Ни хрена!

Я оттолкнула его.

— На кого я не похожа?! Ты про что, Яр?!

Он зарычал и выругался сквозь зубы. Глаза опять блеснули. Яр сделал шаг ко мне, я от него, и ещё один, и ещё. Снег хрустел под ногами, я вжалась в угол балкона, не чувствуя при этом страха. Сама не понимала, что заставляло меня отступать. В Яра словно бес вселился.

— Она была лучше тебя. Ты — дерзкая, наглая, а она…

— Да кто она?! — закричала я, и голос эхом разнёсся в звенящей тишине.

— Лена! — рявкнул он. — Моя сестра!

Я смотрела на него во все глаза, а мысли текли лихорадочным потоком. Сестра? Лена — его сестра?! Я кем угодно представляла её, но не сестрой. Ожесточённость Яра достигла предела. Он будто весь мир в этот момент ненавидел и меня вместе с ним. В воздухе витали напряжение, недосказанность и запах крепкого алкоголя. Яр был дико пьян, но больше пьяным мне не казался.

— Её убили, — хрипло сказал он. — Тварь, похожая на Фима. Таких много. Куда больше, девочка, чем ты можешь себе представить.

Он снова дотронулся до моего подбородка, но уже мягко. Заставил приподнять голову. Пальцы у него были холодные, как сталь ножа, и, я точно знала, такие же опасные. Но я не боялась.

Мы смотрели друг на друга минуту, а то и больше. У меня замёрзли ноги, а Яр был в футболке, но холод будто существовал своей жизнью.

— Давно это случилось?

— Двенадцать лет назад.

— Тех, кто это сделал, посадили?

— Посадили? — Он стиснул зубы, на скулах выступили желваки, чернота зрачков напрочь поглотила радужку.

— Посадили? — он качнул головой. — Ты так ничего и не поняла, Ками. Жизнь моей сестры стоила ровно столько, сколько за неё заплатили. Ни рублём больше. А за неё заплатили, как и за твою. Ты хочешь напиться из пустого колодца, ищешь справедливость там, где её нет. Запомни, Ками, твоя справедливость — я, справедливость для моей сестры — я, я — справедливость для Магдалены, Евы и Летиции. И я стану справедливостью для каждой девочки, которая появится тут.

Я видела его глаза, видела, как шевелятся его губы, и понимала, что он не шутит.

— Не слишком много для одного человека? Ты же не Бог.

— Не Бог. Но для вас я больше, чем Бог. Я был в армии, когда мать продала мою сестру. Её купил некий Туто. Туто, — повторил он с презрением и усмехнулся. От этой усмешки у меня мороз по коже пошёл. — Он изнасиловал её вместе со своими дружками на свой день рождения, убил и выбросил, как пристреленную собаку. Я узнал обо всём только когда вернулся. Мне повезло — у моей сестры хотя бы есть могила. У многих нет и её. Туто… Могила есть, а Туто в ней нет, — ещё одна ужасающая, холодная усмешка. — Хоронить было нечего.

Он погладил мой подбородок кончиками пальцев, коснулся шеи, не отводя при этом взгляд. Вдоль позвоночника у меня пробежал холодок, но я не подала вида, что его слова меня потрясли. И глаз не отвела. Я помнила, как болталась рука мёртвой девушки, как её тело, будто тушу, кинули в багажник. Я помнила острый кончик лезвия у своего лица и леденящий душу страх. Он не шёл ни в какое сравнение с тем, что я чувствовала сейчас.

— И чего ты ждёшь? — спросила, убрав руку Яра. Подошла к нему и задрала голову. — Что я должна сделать? Начать бояться тебя? Презирать? Избегать? — схватила за футболку и встала на носочки.

На его губах был вкус виски. Я целовала его, а он не отвечал, только позволял мне делать это. Я отпустила его, и наши взгляды опять столкнулись.

— Сегодня моей сестре было бы тридцать лет.

Я не знала, что сказать и поэтому молчала. Подул холодный ветер, в лесу заухала сова.

— Пойдём домой, — взяла Яра за руку. — Глупо будет, если наша справедливость в твоём лице подцепит простуду и свалится с соплями. Потеряешь в наших глазах весь свой авторитет. Негоже почти богу пускать пузыри.

Я ещё раз быстро поцеловала его в губы и завела в комнату. Яр не противился. Хорошо, что он не слышал, как гулко стучит у меня сердце, иначе бы сразу понял, насколько глубоко задел меня его сухой рассказ, а ещё больше — ожидание в потемневших глазах. Ожидание осуждения и страха, которых не было. Зато была любовь. И сегодня она стала ещё крепче — он пустил меня в темноту своей души, я его — окончательно в своё сердце.

Камила