— Я не могу выйти за Пейре. Он скоро умрет.

— Пейре? Но он совершенно здоров. Я не знал юноши крепче него. Он в жизни ни дня не болел.

— Твой отец правду говорит. Что ты имеешь в виду? Почему ты думаешь, что он умрет? — Теперь и Элионора смотрела на нее, и на ее лице было не только недоумение, но и страх.

— Забудь эти глупости, — тихо сказал Ансельм. — Сделаешь, как я говорю. — Он встал и пошел сесть у очага, что-то ворча себе под нос. Он смотрел на угли в очаге, пока те не остыли, и все еще сидел там, когда его жена и дочь ушли спать.

*

Фабриция не могла уснуть.

Что с ней творится? Она думала о том, что случилось с ней сегодня в соборе Сен-Этьен, когда статуя Богоматери сошла с пьедестала. В памяти она видела ее так же ясно, как видела за ужином собственных мать и отца. Но это не означало, что все было на самом деле. Неужели она и вправду верила, что Мадонна говорила с ней?

С самого детства она видела то, чего не видел никто другой, слышала звуки, которых не слышал никто другой: мелькающие в полумраке призраки; внезапный взмах вороньих крыльев в темной комнате; шорох плаща в пустом покое; шепот голосов из теней, когда она была совсем одна.

Она едва научилась ходить, когда впервые, смеясь, показала пальцем на фей в саду; ее оживленные беседы с невидимым сперва заставляли отца улыбаться, потом хмуриться, а потом и ругаться. К тому времени, когда она стала достаточно взрослой, чтобы ходить на рынок без сопровождения, она научилась притворяться, что не слышит воплей из заброшенной хижины у восточной стены или темных духов повешенных под стенами у Гаронны.

Ей казалось, будто она не до конца выскользнула из материнского чрева. Часть ее все еще ощущала тот мир, откуда она пришла, и тосковала по нему.

Чтобы скрыть свою тайну, она отчаянно цеплялась за то, что было твердым и настоящим: за камень отцовской церкви, за очаг материнской кухни. Со временем она научилась проводить месяцы, видя лишь тех, кто был рядом на самом деле; в свете очага не мерцали звезды, по углам не двигались призраки. Мир был прочным и пах землей, сыростью и камнем.

Она решила, что забудет о том, что случилось сегодня в церкви, и сделает так, как говорит отец. Замужество с Пейре будет не так уж и плохо. Он хороший, сильный малый, и с ним она не будет голодать. Так почему же она видела его распростертым на полу церкви, с мозгами, разбрызганными по каменным плитам?

*

На следующее утро она спросила Элионору о Пейре. Считает ли она, что это правильный выбор для нее?

— Он сильный, работящий, и ты никогда не будешь голодать.

Такого ответа и следовало ожидать. В конце концов, чего еще женщина может желать от брака?

— А каково это... лежать с мужчиной?

— Так вот что тебя тревожит? Послушай, дитя, твой отец — единственный мужчина, которого я знала. При всей своей стати он человек нежный, и я никогда не чуралась его объятий. Ты это знаешь.

— Так ты полюбила его с самого начала?

— С самого начала? Мое начало было таким же, как и твое. Все устроил мой отец, и я благодарна ему за его мудрость. Это, конечно, было не так, как в песнях менестрелей, но мы привыкли друг к другу, и теперь, я думаю, я люблю его больше всего на свете, кроме тебя. — Она обняла ее. — Все будет хорошо, вот увидишь. А теперь одевайся, дитя, и ступай на рынок, а то все лучшее разберут.

Она могла бы дойти до ворот Сен-Этьен с завязанными глазами, ведь два года подряд она каждый день ходила этой дорогой, чтобы отнести отцу обед. Она узнавала аромат розовой настойки из аптекарской лавки; трактир — по запаху кислого вина и рыбы, ведь трактирщик подавал соленую сельдь, а кости посетители привычно выплевывали на тростник, устилавший земляной пол; затем — стук молота в кузнице, и она ощущала жар, спеша мимо закопченной мастерской.

Она вжалась в стену, когда по переулку на своем огромном боевом коне проехал рыцарь-тамплиер — вонь от него могла свалить быка, ни слова учтивости, бородатый гигант с широким мечом на поясе, который был больше ее самой. Она попыталась увернуться от грязи, летевшей из-под его копыт. Ну и копыта! Таким впору кости в крошево и пыль стирать.

Ночная гроза превратила площадь в море грязи и мусора. Городской смрад усугубляла липкая морось, и люди были на взводе. Труппа бродячих акробатов, выступавшая на площади каждый день, двинулась дальше, и теперь лишь несколько хозяек торговались за яйца и соль с дрожащими от холода лоточниками. У одного из лотков вспыхнула ссора: две женщины сцепились из-за обвеса.

Неподалеку торговец пряностями, уже уличенный в подделке гирь, жалко торчал у позорного столба. Не было даже мальчишек, которые швыряли бы в него камни.

Она шарахнулась в сторону от вола с повозкой — грязь из-под колес обрызгала ей платье — и побежала через площадь к церкви. Какие-то ратники, стоявшие возле хозяйского коня, отпустили ей вслед пару сальных шуточек, и она поспешила прочь.

Ансельм окликнул дочь, и отец Симон Жорда оторвался от своего занятия — они с каменотесом как раз чертили в грязи план стен приората. Фабриция Беренжер с плетеной корзинкой на руке пробиралась сквозь рыночную толпу. Он увидел пламя рыжих волос — точно факел в серой, толкающейся людской массе у ступеней собора.