Шрифт:
— У них Рено?
— Поди, мертв, как и остальные.
— Ты видел его мертвым своими глазами?
— Да. — Годфруа посмотрел на остальных, ища поддержки. Филипп подумал, не солгут ли и они ему. Теперь они его ненавидели — это читалось в их глазах.
— Я должен увидеть сам. Я не уйду, пока есть хоть малейший шанс, что он жив.
— Но, сеньор, крестоносцы все еще охотятся за нами, а нас всего пятеро!
— Честь не в числе, — сказал Филипп. Он встал, пошатнувшись. Рыжебородый славно его отделал. Что ж, может, в следующий раз настанет и его черед.
Он вспомнил своего оруженосца на пегом пони, под дождем, в тот самый первый раз.
— Ты замерз?
— Бывало и холоднее.
Если он мертв, он не оставит его гнить на солнце; по крайней мере, похоронит по-христиански. Но еще был шанс, что он жив, прячется в лесу.
Им это не нравилось, Годфруа и остальным. Но им и не нужно было, чтобы нравилось. Такова была их доля, и она была ненамного хуже его собственной. Теперь он едва ли мог претендовать на какие-то привилегии.
*
И он оказался прав: они нашли Рено.
Он сидел у колодца с окровавленной повязкой на глазах. Когда-то пастух, должно быть, поил здесь своих овец, ибо место воняло скотиной. Они оставили его у скудного ручейка, чтобы он не умер; по крайней мере, не сразу. Копыта их лошадей взбили грязь вокруг колодца и вытоптали траву.
Филипп соскочил с коня и упал на колени.
— О Боже, Рено, что они с тобой сделали?
— Сеньор, не кричите, от крика больно. — Юношу била дрожь с головы до ног, как раненого зверя. Он вспомнил, как под Акрой Лейле в плечо попала стрела, как она тогда стояла неподвижно, точно так же, и лишь бока ее дрожали.
Сгусток крови капнул из носа Рено. Филипп повернулся к Годфруа, крикнул, чтобы принесли воды, молил об утешении, которого никто не мог дать, призывал Дьявола восстать из земли и унести в преисподнюю того, кто сотворил это с мальчиком.
Он мало что мог для него сделать, лишь обмотать рану чистой льняной повязкой. Дыхание Рено было прерывистым, пока Филипп работал, его руки лежали на плечах сеньора. Филипп дал ему свежей воды и все, что у них осталось от красного вина, чтобы восполнить потерянную кровь. Он жалел, что у них нет ни опиума, ни белладонны.
Когда он закончил, он был весь в его крови, в его крови и слезах.
— Я знал, что вы вернетесь, — сказал Рено.
— Я бы тебя не оставил.
— Они думали, что можете. Какое-то время они ждали здесь, я слышал их в деревьях. Но потом сдались и ушли.
— Кто-нибудь еще выжил?
— Только я. Я потерял меч в бою, и они одолели меня. Сеньор, лучше бы эти дьяволы меня убили.
— Я отомщу за тебя, Рено, клянусь, клянусь могилой моего отца.
— Нет, просто отвезите меня домой, — сказал Рено. — Я не хочу здесь умирать.
Филипп поднял его на ноги и с помощью Годфруа посадил на Лейлу, втащив в седло. Другие отвернулись, не в силах смотреть на то, что с ним сделали. «Он, должно быть, испытывает жгучую боль, — подумал Филипп, — а не издает ни звука».
— Ну и место вы нам отыскали, — сказал Годфруа.
Филипп не ответил ему.
— Солнце скоро сядет, — сказал он. — Уйдем отсюда и найдем какое-нибудь укрытие. — Они услышали далекий вой волка. Стервятник, насытившись, лениво взмахнул крыльями и уселся на дерево.
LIII
Ни единой живой души до самого Авиньона, по крайней мере, такой, что показалась бы вооруженным людям, сколь бы жалкий вид они ни имели. Уже смеркалось, когда они нашли деревушку в тени ущелья. Ее недавно сожгли, и гнилая солома в сарае все еще дымилась. Но церковь и несколько убогих хижин избежали огня и могли дать хоть какое-то укрытие.
Годфруа втянул носом едкий запах горелого мяса.
— Может, даже найдем что-нибудь поесть, сеньор.
— Ничего, кроме углей.
— Тогда, похоже, опять будем жрать воронье дерьмо, — сказал другой из воинов.
Трава все еще горела, подлесок потрескивал в огне. Красный дым плыл по долине, подсвеченный садящимся солнцем. Филипп подумал, как поразительно, что последствия разрушения и ужаса могут выглядеть так жутко красиво.
— Посмотри на это, — сказал он Рено, прежде чем успел себя остановить.
Скудный ужин: несколько диких фиг, горсть оливок. Они смотрели, как их тени пляшут на почерневших от дыма стенах хижины, стараясь не глядеть на юношу, сгорбившегося, несчастного и дрожащего в углу. Рено не ел. Один за другим они выходили наружу, предпочитая спать под деревьями в перерывах между вахтами, чем слушать его сдавленные рыдания.