Мутт служил в фаланге больше десяти лет, и почти три года был помощником командира. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто этот главный смутьян. Итобаал был надежным копейщиком, оттрубившим в отряде почти десять лет. Смелости ему тоже было не занимать, но, бородой Баал Хаммона клянусь, ныть он любил больше всего на свете.

Последние слова Итобаала задели за живое. Недовольные возгласы посыпались со всех сторон: «Долго мы еще будем на половинном пайке? Вот что я хочу знать!» «У меня живот уже к позвоночнику прилип». «Я по ночам уснуть не могу, потому что у нашего Богу в брюхе так урчит, будто там демоны дерутся!» «Это еще ладно, хуже, когда он пердеть начинает!»

Мутт вышел из строя со своей позиции в двадцать пятом ряду. Копейщики, привыкшие к его перемещениям, продолжали марш. Тропа, вьющаяся через лес, была узкой, поэтому колонна шла по четверо в ряд вместо обычных шести. В полном составе фаланга насчитывала бы четыре сотни человек, но жестокий переход из Иберии и недавние бои изрядно уменьшили их ряды. Сейчас осталось меньше двухсот бойцов — едва наберется пятьдесят рядов, — и Мутт знал каждого из них. Они были его семьей, его подопечными, и он готов был ради них на всё — в том числе и на зуботычины, когда требовалось навести порядок.

— Итобаал! — рявкнул он.

Топ, топ, топ. Прошло еще несколько рядов, и Мутт увидел его. Высокий, широкоплечий, с клочковатой бородой, Итобаал шагал с краю в своем ряду. Он бросил на Мутта настороженный взгляд, явно прикидывая, чем заслужил такое внимание.

— Я здесь, командир.

Мутт снова подстроился под шаг солдат.

— Мы ведь все в одной лодке, верно?

Ответа не последовало. Мутт подумал, не хватит ли Итобаалу глупости оспорить его власть. Он даст только одно предупреждение, а потом налетит как разъяренный бык. Пара хороших ударов быстро вернет Итобаалу уважение к старшим.

— ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, ЧЕРВЬ ТРЕКЛЯТЫЙ?

Во взгляде Итобаала мелькнул страх.

— Слышал, командир. Мы все в одной лодке.

— А значит, я голоден так же, как и ты. И как все твои товарищи. Не люблю, когда мне об этом напоминают, да и остальным парням, думаю, тоже. Так что хватит языком молоть. Понял?

— Так точно, командир.

— Набьем животы, когда падет Виктумула, — Мутт обращался уже ко всем, кто мог его слышать. — Говорят, тамошние амбары ломятся от зерна.

Но Итобаал не собирался сдаваться так просто.

— А когда мы возьмем город, командир?

— Скоро, дурень! До него не больше десяти миль, а наша армия отстает всего на пару дней. Осада долго не продлится. Если повезет, некоторым из вас даже удастся раздобыть за стенами вина. А вот если тебе, Итобаал, в этом не подфартит, то лучше молись, чтобы твое нытье не разозлило тех твоих приятелей, кто сорвет куш.

Наконец на лицах солдат проступили улыбки, но Мутт уже шагал прочь.

— Я бы велел вам петь, да шуму будет много, — громко объявил он. — Лучше болтайте между собой, чтобы время шло быстрее. Представляйте весеннее солнце в Иберии. Вспоминайте шлюх из «Полумесяца», той таверны в Новом Карфагене, и доброе вино, что там подавали.

Некоторые солдаты томно застонали, и Мутт удовлетворенно кивнул. Он вовремя уловил настроение. Опыт научил его действовать в таких ситуациях без промедления, иначе боевой дух можно было испортить на весь оставшийся день.

Увидев впереди колонны Ганнона, Мутт еще немного воспрял духом. Это помогло ему отогнать навязчивые мысли о ночном кошмаре. После гибели их прежнего командира в Альпах Мутт вел людей, как умел, но командовать фалангой было не в его природе. Быть помощником — вот это по нему, а остальное — нет. И все же ему пришлось взять командование на себя, иначе отряд бы развалился. Вскоре после того, как они, измотанные до предела, спустились с гор, пришла весть, что подразделение примет новый офицер. Мутт редко испытывал такое облегчение.

Однако его чувство сменилось тревогой, когда он впервые увидел высокую, долговязую фигуру Ганнона. «Помню, подумал еще, что ему и бриться-то почти не надо, — размышлял Мутт. — И что надо быть тем еще мелким хреновым выскочкой, чтобы в такие годы стать командиром». Но его опасения оказались напрасными. Парень не был спесив и с самого начала с головой ушел в то, чтобы узнать своих людей. При Требии Ганнон сполна доказал, чего стоит, ведя фалангу в бой с передовой. И все же, несмотря на победу, битва была свирепой. Основной удар римлян в тот день — атака громадного каре легионеров — пришелся на их союзников-галлов, но не одну фалангу затянуло в мясорубку и смело с лица земли. Лишь благодаря удаче и чистому, звериному упрямству Ганнону удалось удержать своих людей вместе и в стороне от этого смерча.

Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Сначала Мутт даже не понял, что услышал, но глухие удары и последовавшие за ними крики, когда стрелы вонзились в плоть его солдат, мгновенно привели его в чувство. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Новые темные тени пронеслись в воздухе. Взгляд Мутта метнулся вправо от тропы. Среди деревьев и кустов, шагах в двадцати, он разглядел темные фигуры людей со вскинутыми луками. Боги всемогущие, почему разведка их не заметила?

— Засада! Засада! — взревел он. — Копья вниз! Щиты со спин — живо!

Он уронил собственное копье. Окоченевшие от холода пальцы неуклюже возились с пряжкой ремня, державшего щит на груди. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Совсем рядом раздался крик. Оперение стрелы, вонзившейся в грязь у его ног, подрагивало. Мутт яростно выругался. Медленно, он действует слишком медленно. «Не поднимай головы, — приказал он себе. — Не обращай внимания на стрелы. Сосредоточься». Наконец язычок пряжки поддался, и щит под собственной тяжестью соскользнул со спины. С легкостью, отточенной годами практики, и со скоростью, которую дарил леденящий ужас, Мутт развернулся и ухватился за рукоять под железным умбоном.