Двадцать.

На двадцать третьей секунде ближайший маячок замер. Руки, скребшие землю прямо под обработанным бревном, зависли в воздухе. Пальцы раскрылись, будто мицелий, управлявший мышцами, потерял сигнал. Секунда, две, три и тело начало разворачиваться медленно, нехотя. Обращённый отполз на метр левее, потом ещё на метр. Добрался до необработанного бревна и снова начал рыть.

Второй маячок сдвинулся через пять секунд после первого. Третий почти одновременно со вторым. К сороковой секунде все шестеро переместились, освободив участок стены длиной в два с половиной метра. Обработанное бревно осталось пустым — ни одной пары рук, ни единого скребка.

Я разорвал контакт и выдохнул.

Работает.

Не убивает и не лечит, но ослепляет мицелий на участке контакта.

Горт стоял за моей спиной и смотрел на стену с выражением человека, который только что увидел, как вода потекла вверх по склону.

— Лекарь, — его голос был тихим, почти шёпотом, — чё ты намазал?

Я посмотрел на плошку. Сока осталось на донышке — хватит ещё на метр, может, на полтора.

— Будущее, Горт, — сказал я. — Может быть.

Он не стал переспрашивать. Просто кивнул и подобрал плошку, когда я протянул её ему, держа обеими руками, как держат что-то хрупкое и дорогое.

Три ветки. Сока с каждой на два-три метра стены. Итого мы имеем максимум десять метров, если выжать до последней капли. Периметр частокола Пепельного Корня — сто двадцать метров по внешнему контуру. Мне нужно в двенадцать раз больше, и это по минимуму, без запаса, без повторного нанесения, без учёта того, что дождь или просто время могут смыть защиту.

Собиратели нашли три куста на восточном склоне, у жёлтых камней, в трещине между корнями, где-то на границе здоровой и больной зоны. Чтобы собрать больше, нужно снова выйти в лес, где бродили двадцать восемь обращённых и бог знает что ещё.

Я взял чистый черепок и написал угловатыми знаками: «Красножильник. Репеллент мицелия. Действует в прямом контакте. Радиус не более 10 см от обработанной поверхности. Длительность неизвестна (тест продолжается). Нужен объём. СРОЧНО: экспедиция к восточному склону под охраной. Минимум 30 веток для покрытия периметра.»

Положил черепок на полку рядом с остальными и пошёл к дому Аскера, потому что экспедиция — это люди, оружие и решение, которое принимает не лекарь.

…

Крик донёсся до меня раньше, чем я дошёл до крыльца Аскера.

Женский голос — высокий, срывающийся на визг, и в нём не было слов, только звук — чистый, животный, какой издаёт человек, у которого отняли последнее и который ещё не понял, что отнятое не вернуть. Этот крик ударил по деревне, как камень по воде, и за ним потянулись круги: хлопнула дверь у Кирены, загремело ведро, кто-то из зелёных на навесе приподнялся на локте, щурясь со сна.

Я развернулся и побежал к восточным воротам.

У ворот стояли семеро. Двое мужчин — один постарше, жилистый, с дублёной кожей лесного жителя, второй моложе, с залёгшими тенями под глазами. Они держали самодельные носилки из палок и рваной оленьей шкуры. На носилках лежал старик, и даже без витального зрения я видел то, что видит любой врач.

Подросток лет тринадцати привалился к частоколу справа от ворот. Худой, скуластый, с тем затравленным взглядом, какой бывает у бездомных собак. Правая рука обмотана тряпкой, бурой от засохшей крови, и он прижимал её к животу, баюкая, как раненую птицу.

А у самых ворот женщина.

Молодая, босая, в разорванном на плече платье, грязном от лесной земли и пота. Она билась о ворота, и звук был глухой, мёртвый, ладонь по бревну, снова и снова, как метроном. В другой руке она прижимала к груди свёрток из серой ткани, и свёрток не двигался, не издавал ни звука, и это отсутствие звука было громче её крика.

Рядом с ней стоял мальчик лет шести. Он держался за подол её платья и молчал. Не плакал, не звал, не дёргал за руку, просто стоял и ждал, и на его лице было выражение, которого я не видел у шестилетних.

Кирена стояла по эту сторону ворот. Руки в кулаках, плечи развёрнуты, лицо, как серый камень. Она не открывала и не собиралась.

— Впустите! — женщина ударила ладонью по бревну, и кожа на костяшках лопнула, размазав кровь по серой древесине. — Ради всего, впустите! Он не дышит, спасите его, я заплачу, я всё отдам, у меня есть серьга серебряная, возьмите, только впустите!

Я подошёл к щели между брёвнами. Прижал ладонь к корню, торчавшему из-под фундамента ворот, и замкнул контур. Водоворот раскрутился, и мир изменился.

Свёрток на руках матери пуст. Не «мёртв» — именно пуст: ни тепла, ни пульса, ни остаточной витальной тональности, ни даже того слабого, затухающего эха, которое ещё несколько часов после смерти держится в остывающем теле, как запах духов держится в пустой комнате.

Ребёнок умер не менее шести часов назад. Мать несла его всю ночь босиком по мёртвому лесу, сквозь газовые карманы и паразитные лозы, прижимая к груди тело, которое остывало с каждым шагом, и я был уверен, что она знала. Она не могла не знать — ни одна мать не спутает сон ребёнка со смертью, потому что живой ребёнок дышит, шевелится, его тело тёплое и мягкое, а мёртвый… мёртвый просто тяжёлый. Но она несла, потому что отпустить означало признать, а признать она не могла, и пока она шла, пока руки были заняты, пока свёрток лежал у сердца, оставалась щель, в которую можно было протиснуть надежду.