Я прошёл мимо Аскера, который посторонился, не сказав ни слова, потому что он умел читать лица и понял по моему, что сейчас не время для обсуждений, и вышел к баррикаде.

Толпа смотрела на меня. Сотня пар глаз — усталых, испуганных, больных, мёртвых, и в каждой паре стоял один и тот же вопрос, который я слышал без слов, потому что он звучал одинаково на любом языке и в любом мире: «Я буду жить?»

— Меня зовут Александр, я лекарь в этом месте, — сказал, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Сейчас я осмотрю каждого. Для этого мне нужно, чтобы вы встали в одну линию вдоль тропы плечо к плечу. Детей на руки. Лежачих оставить на носилках.

Мужчина с обожжённым лицом кивнул и повернулся к толпе.

— Слышали? Встали! Линия! Кто не держится, помогите соседу!

Его голос сработал лучше моего. Толпа зашевелилась и начала выстраиваться медленно, неуклюже.

…

Я шёл вдоль шеренги, и мир сузился до полосы шириной в два шага.

Правая ладонь прижата к земле через каждые три-четыре человека на секунду, не больше — ровно столько, чтобы контур замкнулся и витальное зрение вспыхнуло короткой яркой вспышкой, как вспышка фотоаппарата, высвечивающая то, что не видит обычный глаз. Левая рука держала палку — обычную, ошкуренную, с обугленным концом, которой я указывал направление.

Первый: мужчина лет сорока, тощий, с провалившимися щеками. Чистое свечение, ровное, тёплое, сосуды прозрачные, без единой бурой нити. Здоров. Истощён, обезвожен, но здоров.

— Направо, — сказал я.

Второй: женщина, молодая, с младенцем в тряпке на груди. Она чиста. Младенец тоже. Молоко защищает — материнские антитела, или что бы ни служило их аналогом в этом мире.

— Направо.

Третий: старик. Бурые нити в периферических венах кистей, мелкие, рыхлые, похожие на ниточки плесени в желе. Ранняя инкубация, три-четыре дня до каскада.

— Направо.

Горт бежал рядом, прижимая черепок к груди, и палочка в его руке стучала по обожжённой глине так быстро, как будто он записывал не слова, а азбуку Морзе. «Пр-пр-пр», — стучало по черепку, и после каждого «пр» мальчишка бросал на меня короткий взгляд, проверяя, не отстал ли, не пропустил ли.

Четвёртый: подросток, лет тринадцать, с опухшими стопами. Тромбы в обеих голенях плотные, тёмные, бусины на нитке, но лёгкие чистые. Средняя фаза, окно двое-трое суток.

— Налево.

Пятый: женщина лет тридцати, беременная, срок где-то месяцев шесть, судя по животу. Я задержал контакт на лишнюю секунду, потому что то, что увидел, требовало внимания. Её кровь несла бурые нити — редкие, ранние, но они тянулись к плаценте, к тому густому узлу сосудов, который питал ребёнка. Сам плод светился ровно, чисто — материнский барьер пока держал, но нити подбирались к нему, как корни подбираются к водяной жиле. Гирудин для неё — отдельная задача. Стандартная доза может спровоцировать отслойку плаценты и кровотечение, которое в полевых условиях я не остановлю. Мизерная доза — четверть от обычной, растянутая на сутки, по каплям.

— Налево, — сказал я и повернулся к Горту. — Пометь отдельно: беременная, особый протокол.

Горт кивнул, нацарапал что-то на краю черепка и побежал дальше.

По ту сторону стены Лайна принимала людей. Я слышал её голос. Она разводила их по трём зонам, которые я обозначил утром: правая сторона навеса «зелёные», левая «жёлтые», дальний угол у стены «красные». Три цвета, три судьбы.

Шестой, седьмой, восьмой здоровы. Направо.

Девятый — средняя фаза. Налево.

Десятый — тоже средняя. Налево.

На одиннадцатом человеке я впервые споткнулся. Женщина лет пятидесяти, грузная, с отёкшими ногами и синими губами. Вспышка витального зрения показала то, что я видел у Борна: тромбы в обоих лёгких, плотные, как пробки, перекрывающие сегментарные артерии. Геморрагические петехии на плевре, мелкие тёмные пятна, как брызги чернил на промокашке. Каскад необратим. Даже полный протокол, начатый немедленно, даже с идеальным гирудином и литрами антибиотика — шансы ниже пяти процентов. А у меня не было ни идеального гирудина, ни литров.

Я посмотрел ей в глаза. Она смотрела на меня снизу вверх, потому что не могла стоять и сидела на земле, привалившись к ноге соседки. В её взгляде не было надежды, только усталость.

— Прямо, — сказал я. — Вам будет не больно.

Она кивнула медленно, один раз. И отвернулась.

Горт за моей спиной перестал записывать на полсекунды. Я услышал, как палочка замерла над черепком, а потом застучала снова, тише, осторожнее, как будто мальчишка боялся, что звук записи оскорбит тишину, повисшую между мной и этой женщиной.