Случай был поистине исключительный! Сколько Эмма себя помнила, ни с ней, ни с какой-либо другой хайберийской барышней не происходило ничего подобного. И вот теперь пережить пугающую встречу довелось не кому-нибудь, а именно Харриет, и именно в тот час, когда Фрэнк Черчилл оказался рядом, чтобы ее спасти! Поистине удивительное и многообещающее стечение обстоятельств — особенно если учесть душевное состояние обоих молодых людей: Фрэнк боролся с чувствами к ней, а Харриет выздоравливала от ослепления мистером Элтоном. Все как будто бы складывалось как нельзя лучше: такое происшествие не могло не расположить Харриет и Фрэнка друг к другу.

На протяжении нескольких минут, покуда мисс Смит не вполне еще пришла в себя, между ее спасителем и Эммой все же произошел короткий разговор. Рассказывая о том, какой ужас охватил Харриет, как наивно она просила бродяг не причинять ей вреда, как сжала в своих ладошках его руку, он был преисполнен сочувствия к бедняжке, но вместе с тем весел и доволен, а напоследок, когда Харриет очнулась и сама поведала о случившемся, с жаром побранил безрассудство мисс Бикертон. Теперь все должно было идти своим чередом, без искусственно чинимых препятствий, но и без какой-либо сторонней помощи. Довольно Эмма вмешивалась в чужие сердечные дела. На этот раз она ни единым движением, ни единым намеком не подтолкнет молодых людей друг к другу. Ее желание останется лишь желанием, от которого вреда быть не может, а большего она себе не позволит.

Мистеру Вудхаусу Эмма сперва хотела не говорить о случившемся, зная, как он будет встревожен, но вскоре ей стало ясно, что умалчивать о происшествии бессмысленно, ибо в течение часа оно стало известно всему Хайбери. Такие истории приходятся особенно по нраву тем, кто больше других любит поговорить: молодым людям и простонародью, — а вскоре вся местная молодежь и слуги с наслаждением обсуждали ужасающую новость. Цыгане, казалось, затмили вчерашнее торжество. Мистер Вудхаус дрожал от страха, и, как и следовало ожидать, Эмма сумела его успокоить, лишь дав твердое обещание никогда более не выходить за пределы парка. Его, однако, несколько утешило то, что на протяжении всего дня соседи справлялись о его состоянии (они знали, как он это любит), а также о состоянии мисс Вудхаус и мисс Смит. В ответ он с удовольствием говорил: «Ах, всем нам очень тяжко», — хотя на деле дочь его чувствовала себя превосходно, да и Харриет не хуже. Эмма не противоречила ему, ибо знала, что природа наделила ее здоровьем, не подобающим чаду такого отца, как мистер Вудхаус: для того чтобы упомянуть о ней в записке, ему приходилось всякий раз придумывать ей болезнь. Подлинное же недомогание было ей почти незнакомо.

Цыгане, не дожидаясь вмешательства правосудия, сами поспешили покинуть приход. Еще до того, как началось всеобщее смятение, угроза была устранена, и местные барышни опять могли гулять без опаски. Со временем о происшествии позабыли — все, кроме мисс Вудхаус и ее племянников. Эмма лелеяла в своей душе тайную мысль, а Генри и Джон продолжали изо дня в день просить, чтобы тетушка рассказала им про Харриет и цыган. Стоило ей изменить в первоначальном повествовании хотя бы одно слово, слушатели непременно исправляли ее.

Несколько дней спустя Харриет пришла поутру к Эмме с маленьким свертком в руках и, усевшись, не без некоторых колебаний начала:

— Мисс Вудхаус… ежели у вас найдется время… я бы кое-что хотела вам рассказать… кое в чем признаться, чтобы, знаете ли, совершенно покончить с этим.

Эмма, немало удивленная, попросила подругу продолжать. И сами слова Харриет, и серьезность, с какой были сказаны, — все указывало на особую значительность дела.

— Это мой долг, а также и желание рассказать вам всю правду. За последнее время я очень переменилась в том, что касается до одного предмета, и, я думаю, вы были бы рады об этом узнать. Не стану говорить более, чем нужно. Ежели коротко, то я очень сожалею о том, в чем недавно была несдержанна. Наверное, вы меня понимаете.

— Да, — отвечала Эмма. — Надеюсь, что да.

— И как я могла так долго воображать! — воскликнула Харриет с жаром. — Теперь это кажется каким-то безумием! Сейчас я вовсе ничего особенного в нем не вижу, и мне все равно, встречу я его где-нибудь или нет… Только, пожалуй, из них двоих мне все же неприятнее видеть его, чем ее. Его я за три мили готова обходить, лишь бы с ним не встретиться, ну а жене нисколько не завидую. Не завидую ей и не восхищаюсь ею, как прежде: пожалуй, она красива и все такое, но я нахожу ее недоброй и неприятной. Никогда не забуду, как она поглядела на меня тогда на балу! И все же, уверяю вас, мисс Вудхаус, зла я ей не желаю. Нет, пускай живут счастливо вместе, мне это боли не причинит. И чтобы убедить вас в правдивости моих слов, я хочу уничтожить… то, что должна была уничтожить давно… Я знаю, мне и хранить-то этого не следовало…

Харриет покраснела и, помолчав, продолжила:

— Как бы то ни было, сейчас я все уничтожу. И мне бы хотелось сделать это именно в вашем присутствии, чтобы вы видели, какой я стала разумной. Вы не догадываетесь, что в этом свертке?

— Не имею ни малейшего представления. Он вам что-нибудь дарил?

— Нет, подарками эти вещи не назовешь, но я очень ими дорожила.

Харриет показала Эмме сверток, и та прочла: «Драгоценнейшие сокровища». Любопытство разгорелось в ней чрезвычайно, и она, едва подруга развернула многочисленные слои серебряной бумаги, нетерпеливо заглянула внутрь: там оказалась красивая танбриджская [16] шкатулочка. Когда Харриет открыла крышку, Эмма увидела мягкую ватную подкладку, на которой лежал один-единственный предмет — кусочек липкого пластыря.

— Вот, — сказала Харриет, — вы, верно, помните.

— Нет, право же, нет.

— Ах, ну как же! Вот никогда бы не подумала, будто вы могли забыть то, что случилось в этой самой комнате в день одной из наших последних хартфилдских встреч! Это было всего за пару дней до того, как у меня разболелось горло, перед приездом мистера и миссис Джон Найтли… или даже в тот самый вечер. Неужто вы не помните, как он поранился вашим новым перочинным ножиком и вы посоветовали ему наклеить пластырь? У вас тогда пластыря не было, а у меня был, и вы сказали, чтобы я наклеила. Я отрезала кусочек — оказалось, что слишком большой. Он отрезал поменьше, а остаток повертел в пальцах и отдал мне. А я, по тогдашней своей глупости, сделала из этакого пустяка сокровище: положила обрезок в эту коробочку, чтобы никогда не использовать, и только глядела на него время от времени как на драгоценность.