Не секрет, что едва ли не любого человека можно при большом желании выставить хоть святым, хоть порождением Тьмы. Всего-то и требуется — показать в нужном свете ничего на первый взгляд не значащие мелкие фактики его жизни. А уж Старшина Служителей в этом деле был докой, каких днем с огнем не сыщешь!

Последней каплей, решившей судьбу Зойры, стало известие о том, что она беременна, что носит ребенка, зачатого вне священного брака.

Ахон — чай не маленький! — понимал, что рано или поздно этим все и закончится, но не особенно по этому поводу тревожился. Скорее уж наоборот. Просто так отец ни за что не дал бы согласия на их брак — Зойра, как ни крути, ему троюродная сестра, а Служители не жаловали браки между кровными родственниками. Впрочем, со Служителями отец уж как-нибудь все уладил бы, но за Зойрой не было никакого приданого — что взять с сироты, которую из милости приютила дальняя родня? — и вот это было уже серьезно. Не для Ахона — для отца.

Ну а коли станет известно, что Зойра носит ребенка Ахона, тут уж отцу не отвертеться. Деньги деньгами, а на мнение соседей и компаньонов отец наплевать не мог. А уж те нипочем не спустили бы ему, откажись он женить сына на благородной девице, которую тот «обесчестил»!

И вот то, что, по мысли Ахона, должно было бы стать для них спасением, неожиданно обернулось против Зойры. Как Старшине удалось раньше других дознаться о ее беременности, осталось загадкой, но только прежде, чем Ахон успел объясниться с отцом, всему городу было объявлено, что ребенок Зойры был зачат по воле Темного и уготована ему судьба губителя человеческих душ.

Отец обо всем догадался — Ахон понял это по его глазам, — но ничего не сказал. Промолчал и Ахон, поскольку понимал, что теперь уже поздно разговаривать разговоры. А вернее, просто смалодушничал, испугавшись за собственную шкуру, позволив голосу страха убедить себя в том, что, оставаясь на свободе, он принесет Зойре больше пользы.

Поскольку Зойра была из благородного рода, ее допросили «с умеренным пристрастием», то есть без откровенного членовредительства. Но Ахон прекрасно знал, какие мастера заплечных дел подвизались у Служителей, и у него сердце кровью обливалось всякий раз, как он представлял себе, что делают с его Зойрой в подвалах Божьего Дома. И то, что беременная Зойра стойко переносила мучения и даже под пытками не назвала имени отца ребенка, лишь усугубляло страдания Ахона.

В том, что Зойра молчит, он был уверен, ибо, будь это не так, ему уже пришлось бы несладко — как пить дать объявили бы пособником Темного со всеми вытекающими последствиями.

Но стража Служителей не стучалась в ворота их дома, и Ахон с каждым днем все острее ощущал себя трусом и предателем. Ибо молчание Зойры было сочтено доказательством ее вины — раз упорствует и молчит, значит, нет в ней раскаяния, значит, рассчитывает на заступничество Зла, а ребенок ее наверняка зачат от самого Владыки Тьмы!

Угрызения совести в конце концов пересилили даже страх перед Небесным Огнем, и Ахон почти уже решился пойти и признаться во всем Служителям, понимая даже, что Зойру этим не спасти. Своим признанием он фактически подписывал себе смертный приговор, но состояние его было уже таково, что главным ему виделось то, что умрет он рядом с любимой.

И тут в их доме появился Стик…

Дождь понемногу утих, а потом и совсем перестал. Небо очистилось от туч. Кругом засверкала бриллиантовым блеском водяных капель чистая весенняя зелень. Подали голоса первые птицы. Но Ахон уже не верил в благодушие окружающего мира, теперь он зорко следил за всем, что творилось вокруг. И все же не заметил, как они подошли к опушке.

Лес кончился как отрезали — Ахон просто сделал очередной шаг и вдруг оказался на краю чистого пространства, в центре которого стоял Храм.

Ахон много слышал о Храме, он думал, что хорошо представляет себе, как выглядит пристанище Посланника, но в действительности все получилось совсем не так, как рисовало ему воображение. Все было одновременно и проще и непостижимее.

На невысоком холме посреди обширного поля, обрамленного зеленеющим лесом, возносилась к ясному небу ослепительно белая башня, высотой превосходившая все виденные Ахоном до сей поры здания. Башня выглядела совершенно невесомой и представлялась скорее миражом, нежели реально существующим строением. Казалось, весь Храм — это морок, призванный заслонить нечто такое, что не должны (или не способны?) были увидеть человеческие глаза. Это ощущение усиливалось еще и оттого, что Храм, несмотря на яркий свет клонящегося к закату солнца, не отбрасывал никакой тени.

Возможно, из-за того, что высоко-высоко, над острой, как игла, вершиной башни, в безмятежно синеющем небе переливалось и мерцало сияние, мало уступавшее по силе свету солнца. Цвет сияния невозможно было описать человеческим языком. Расплавленное золото полуденного светила перемешалось в нем с зеленоватым лунным серебром, а прозрачная рассветная лазурь непостижимо слилась с пурпурным закатным пламенем.

Несмотря на яркость, затмевающую солнечный свет, сияние не ослепляло. Оно завораживало и притягивало взгляд, и, раз взглянув, Ахон лишь с большим трудом смог отвести от него глаза.

А потом ошеломленный и растерянный Ахон увидел Посланника. Тот, опустив руки, стоял в арочном проеме входа в Храм и смотрел… прямо на Ахона. Их разделяло не меньше сотни саженей, и, по правде говоря, Ахон не мог с такого расстояния ясно разглядеть лицо Посланника, и все же он был уверен: Посланник смотрит именно на него. Он чувствовал этот взгляд.

Стик первым шагнул к Храму, и вдруг все переменилось.

Исчезла белая башня, исчез зеленый лес, чистое поле, окружавшее Храмовый Холм. Багровое пламя ревущей стеной взметнулось к потемневшему небу, преграждая путь святотатцам. Ахон ощутил кожей опаляющий жар и непроизвольно вскинул ладонь, заслоняя глаза…