— Самсоныч, как здоровье?

— Пришел в поликлинику, хожу, смотрю на двери, выбираю доктора… Чтобы соответствовал моей болезни. Уролог, гастроэнтеролог, невропатолог… Мама родная, все мне нужны.

— Неужели все?

— Все, кроме гинеколога. Соточку выпьешь?

— Нельзя, на службе.

— Сериалы я гляжу… Там ваш брат эти соточки глотает на лету, как собака сосиску.

Для смазки той же беседы выпить сто граммов не помешало бы, но капитан еще не владел ситуацией. Пришел сюда неподготовленным. Кто этот пенсионер: просто сосед или родственник, приехавший из деревни? Какие у него отношения с Роголенковой и насколько он склонен к откровенности? Впрочем, склонен, если выпил, а если выпил, то с ним можно попроще.

— Самсоныч, а соседка где работает?

— Да кто нынче работает? На машинах носятся, на доллар молятся.

— Магазины полны, значит, люди работают.

— Нефти накачают, за границу продадут и курей закупят.

Капитан поморщился. Русский человек после соточки любит порассуждать. Правда, Рябинин уточняет — любил. Раньше споры закипали в очередях, в пивных, в банях… С переходом к рынку народ как-то от общих тем отошел. И перестали спорить о политике, хотя ни запретов не было, ни КГБ.

— Самсоныч, с Ириной отношения хорошие?

— Ага, она мне даже здоровья никогда не пожелает.

— Почему же?

— Говорит, мне здоровье ни к чему, мол, все равно пропью.

— А ты что в ответ?

— Обзову ее дурой.

— А она?

— Меня дураком.

— Ну и отношения…

— Нормальные, без обид.

— Как же без обид, Самсоныч?

— Ирка знает, что я не дурак, а я знаю, что она не дура. Какие обиды?

Капитан огляделся. Они сидели за маленьким столиком, а рядом что-то громоздилось, похожее на свалку. Большой стол был завален давно не мытыми кастрюлями, тарелками, чашками и пустыми бутылками.

— Твоя посуда? — спросил капитан.

— Иркина.

— Почему не моет?

— Чего мыть, коли здесь не живет? Думаю, у нее где-то имеется пара шикарных квартир с золотыми шторами.

— А родственники у нее есть?

— Мамаша в Таджикистане, а может, еще где южнее.

— Ты ее видел?

— А как же? Только упаси боже! Сушеная старушка.

Так бывало не раз. Бегаешь, ищешь, спрашиваешь… И впустую. Но вроде бы случайная обмолвка человека откроет то, чего не сумел узнать за месяц.

— Мать Роголенковой сюда приезжала?

— Да, но сперва померла.

— Самсоныч, ты больше не пей.

— Думаешь, у меня крыша протекает?

— Если померла, то как приехала?

— Во гробе.

Он глянул на капитана, словно уличил того в мелкой пакости.

И, стараясь доказать, что его собственная крыша не протекает, налил треть стакана водки, поддел вилкой огурчик, выпил и закусил. Капитану лишь осталось придумать вопрос, доказывающий, что его крыша тоже не прохудилась.

— Самсоныч, во гробе… это как?

— На самолете.

— И сюда?

— Как таковая.

— Зачем в квартиру-то?

— На поминки. Грязная посуда еще с поминок.

— Ну, а потом?

— Как положено, на кладбище.

— Сперва поминки, а потом кладбище?

— Извини, мелочей не помню.

— Самсоныч, а кто был на поминках?

— Работяги, которые гроб вносили и потом выносили. Не знаю их.

Нужную информацию капитан получил: мать у Ирэн была, хоронить ее ездила, но похоронила не там, а здесь. Деталь несущественная. Никакой другой информацией пенсионер не обладал. Можно уходить. Но Палладьева удержало чувство какой-то логической незавершенности.

— Самсоныч, а в комнате у нее тоже грязь?

— Пойдем и глянем.

— Разве дверь не заперта?

— От меня, что ли? Я способен украсть только один предмет: бутылку водки.

Они прошли в ее комнату. Большая, метров тридцать, светлая, потолки высокие… Но из-за неубранности и захламленности просторной она не казалась. Под ногами шелестели газеты и картинки журнальных красавиц. Экран телевизора от пыли помутнел. Диван припорошила уже не пыль, а сигаретный пепел. Цветок на подоконнике чах, словно рос в пустыне. А стол был завален все той же грязной посудой.

Пустые бутылки на столе не уместились, и, видимо, для них соорудили низкий и длинный топчан, накрыв его полиэтиленом. Не иначе как составили табуретки, потому что мебель такой длины не бывает. Капитан подошел и ткнул ногой. Но табуретка не дрогнула, ни бутылки не качнулось. Он приподнял край покрывала. Свежее, не запыленное дерево. Во всю длину…

Самсоныч ухватил полиэтилен и дернул с такой пьяной силой, что все бутылки подскочили и оказались на полу, будто спрыгнули. Свежее, не запыленное дерево…