Я изложил просьбу, объяснив ее своей занятостью. А то, мол, сам бы поехал. Она кивнула:

— Сгоняю, я же на колесах…

— Только не забудь оформить.

— А как?

— Инга, появление в уголовном деле любого документа или предмета должно быть объяснено: откуда взялся, как, зачем…

— Составить протокол изъятия?

— Я дам постановление. Мать умершей еще в больнице, ключи от квартиры у соседей. Пригласи их и включи в протокол.

— Сергей Георгиевич, а зачем вам эта куртка?

Мне почему-то не хотелось называть причину. История появления пуговиц туманна и даже скабрезна. Не расскажешь. Практикантка же видит во мне почти героя: психолог, вскрыл громкие преступления, следователь по особо важным делам, советник юстиции… И вдруг какие-то пуговицы, которые мне почудились.

— Инга, на этой куртке должна быть кровь.

— Откуда, ведь повреждений на теле девушки нет?

— В том и загадка, — нравоучительно заключил я, не зная, как ей ответить.

Прервал нас вызванный свидетель. Инга уехала. Я приступил к допросу, словно начал бодать лбом капитальную стену. Свидетель не юлил, не обманывал и не молчал — он был глубокомыслен. Обдумывал каждый пустяк. Отвечал на вопросы тягуче и со значением. Эту глубокомысленность часто принимают за ум.

Когда вернулась Инга, допрос я облегченно закруглил и свидетеля выпроводил. Она положила на стол полиэтиленовый мешок:

— Сергей Георгиевич, вот и протокол.

Сперва я глянул процессуальный документ. Куртка дамская, светлая, летняя, сорок восьмого размера. Изъята из квартиры по адресу… Подписи соседей, то есть понятых, и росчерк практикантки районной прокуратуры, то есть Инги… Мне оставалось лишь осмотреть принесенную вещь. Я вынул куртку из мешка и расстелил на столе…

На куртке не было ни единой пуговицы.

Я помолчал. Затем куртку повертел так и этак, словно пуговицы могли оказаться пришитыми на спину. Их нигде не было. В прихожей Цаплиной я мог спутать количество пуговиц, цвет, форму, но не мог ошибиться в их наличии. Подсознательная заноза не ошибается, потому что она подсознательная.

Практикантка смотрела на меня с некоторой тревогой:

— Сергей Георгиевич, я что-то напутала?

— Инга, вы в шитье разбираетесь?

— Шитье чего?

— Пуговиц. Были на этой куртке пуговицы?

Она всмотрелась в борта и полы, не понимая моего интереса. Впрочем, я и сам видел по нитяным хвостикам, что пуговицы были.

— Похоже, их срезали, — подтвердила она мою наблюдательность.

— Зачем? — спросил я не у практикантки, а у кабинетного пространства.

Оно, естественно, промолчало. Моя мысль уже ринулась по оперативному руслу:

— Инга, кто соседи?

— Муж и жена, пенсы.

— Они ключи кому-то давали?

— Вроде бы человеку из жилконторы…

— Зачем?

— У Цаплиных в ванной что-то потекло…

Расследовать уголовное дело — как бродить по незнакомому лесу: на что-нибудь да наткнешься. Человек из жилконторы… Надо искать, работенка для Палла-дьева.

В лице Инги что-то морщилось: то ли губки, то ли щечки, то ли носик нахмурился. Ей не нравилось, что следователь таит свои мысли. И она это выразила, правда, для меня непонятно.

— Сергей Георгиевич, вы не следите за модой.

Я кинул взгляд на вешалку, на свою куртку. Одежда как одежда.

Следить за преступником, следить за искусством и наукой, в конце концов, следить за своим здоровьем… А как следить за модой? Смотреть рекламу?

— Инга, мода, что погода. За ней не уследишь.

— Тогда станете несовременным.

— А быть современным я и не стремлюсь.

— Наверное, считаете, что мода для молодых.

— Инга, все истинное вне моды.

— Не поняла…

— Искусство, нравственность, мысли, здоровье… Например, понятие «хороший человек» модное? Вечное!

Она продолжала не понимать. Разболтался я, не о деле говорю. Да и напрасно: критику моды практикантка объясняла моим возрастом. Не доказывать же, что если теперь я за модой не гонюсь, то в молодости ее презирал.

— Инга, а к чему вы о моде?

— Если бы за ней следили, то знали бы про французский шик — жакет без пуговиц.

— Хотите сказать…

— Да, Цаплина сама срезала.

— Инга, ее же увезли в морг.

Я видел пуговицы на куртке в передней и поэтому с французским шиком согласиться не мог.