Тот покачал головой.

— Мне все равно.

— Хорошо, — Влад кивнул, но блокнот не убрал. — Давайте сразу проясним один вопрос. Вы согласны, чтобы я был вашим адвокатом?

Одновременно Влад писал: «Вы убили Виланову?»

— Да, — Ивлев посмотрел адвокату в глаза и чуть заметно кивнул.

— И хотите, чтобы я представлял ваши интересы во время следствия и в суде?

«То есть Вы признаете, что стреляли в Виланову?»

— Да.

Влад быстро приписал снизу:

«Случайно или намеренно? Не отвечайте вслух!»

Ивлев взял протянутую ручку, хмыкнул и написал:

«Намеренно. Именно ее я хотел убить и убил».

— Фонд обещал нам финансовую поддержку, если мы займемся вашим делом, так что об оплате не беспокойтесь…

«Улики против Вас очень сильные. Вы, скорее всего, будете признаны виновным, ни о каком условном приговоре здесь речь идти не может. Если удастся скостить срок хоть немного — и то будет большая победа. Я искренне советую Вам написать полное признание, это поможет мне…»

Жестом попросив блокнот, Ивлев написал:

«Мне очень жаль, но процесс Вы проиграете. Я собираюсь на суде отрицать свою вину. Хочу получить по полной».

Он поставил жирную точку после слова «полной» и добавил вслух:

— Пора уже.

Разговор не заладился с самого начала. Дальше — хуже. Ивлев отвечал односложно, писать отказывался, лишь когда Влад уже засобирался в контору, вдруг неожиданно попросил блокнот и быстро-быстро написал:

«Вы мне понравились, Владислав, но помочь Вам я ничем не могу».

Влад потянулся было за ручкой, но Ивлев, словно поддавшись какому-то внезапному порыву, добавил:

«Впрочем, если Вам интересно, в камере хранения Киевского вокзала в ячейке номер 14265 лежит тетрадь. Прочитайте — Вам все станет понятно. Код ячейки — 2312».

Никаких других пояснений Влад так и не добился. Пока конвой выводил Ивлева, Влад закурил и, улучив момент, сжег в пепельнице — измятой банке из-под «Пепси» — последнюю страничку блокнота.

Домой он добрался только к вечеру. Пока договорился со следователем, пока заехал в бюро, отчитаться перед Аркадием Наумовичем, да и на Киевский — торопись не торопись, — крюк вышел не маленький.

Код подошел, внутри ячейки действительно оказалась тетрадь. Старая, советских еще времен, с черной коленкоровой, изрядно потрепанной обложкой.

Не удержавшись, Влад наскоро пролистал страницы — ничего особенного. Какая-то таблица, густо исчерканные записи.

Ладно, дома разберемся.

Телефон зазвонил именно в тот момент, когда Влад стаскивал в прихожей ботинки. Пришлось бросить на стул «дипломат», тетрадь, бежать в комнату, лавируя между коробками. Рубашку Влад скинул немыслимым акробатическим движением, умудрившись не выпустить из рук трубку.

— Хмельницкий слушает.

— Пап, привет!

Маришкин голос показался Владу немного рассерженным. Впрочем, она большая выдумщица, навоображала себе Бог знает что, теперь притворяется сердитой.

— Привет, доча!

— Ты почему меня сегодня из школы не забрал? Договорились же! Я целый час после уроков просидела, а ты так и не приехал.

Влад мысленно хлопнул себя по лбу: конечно! Сегодня как раз был его день, а он, лопух, замотался совсем, даже и не вспомнил.

— Пап, ты слышишь?

— Ох я, старый маразматик! Склероз на мою голову, цирроз на мою печень, ревматизм мне в ребро!

В трубке хихикнули.

— Доча, прости, милая, совсем забегался. Давай договоримся на вторник, хорошо? Мне завтра и в выходные надо с бумагами посидеть, а во вторник я тебя заберу.

— Ладно, пап. Только ты не забудь!

— Нет, никогда! Крест на пузе!

Любимая дочкина поговорка развеселила ее еще больше. Влад понял, что почти прощен.

— Да, — как будто вспомнив нечто важное, воскликнул он, — у меня есть для тебя кое-что интересное…

— Ой, а что?

— Не скажу! Во вторник узнаешь!

— Ну, пап!

— Нет, не проси даже. Секрет. А если я тебе скажу, то уже не будет секретом, правда? Потерпи. И… Мариш, не обижайся. Папа исправится, обещаю. Простишь папу?

— Ладно, — милостиво согласилась дочь, — но только в самый последний-распоследний раз. Пока, пап.

Влад открыл шкаф, девственно пустой, если не считать идеально вычищенного делового костюма «для процессов» — единственной дорогой вещи в доме, — повесил на треснувшие плечики рубашку. Кивнул своему отражению в матовом зеркале на дверце шкафа, постучал пальцем по лбу: