У него были длинные тонкие пальцы, настолько белые, что казалось — это непокрытые плотью кости. Он опирался подбородком на кисть левой руки. На юном, тонких черт, лице резко выделялись древние, подернутые меланхолией глаза, глядящие куда-то в пустоту. В правой руке покачивались короткий, увитый лилиями жезл и плеть.

Дитя Сыновей Всемогущества. Этот титул — все, что осталось от его первого воплощения: ни имени, ни эннеады. Имена родителей — и те утеряны. Остался лишь титул, напоминание о былом величии.

В зале — тишина. Уже многие тысячелетия лишь многоголосое тиканье миллиардов часов подхватывается эхом и гулко гуляет среди колонн; к этому надоедливому звуку примешиваются тихий шелест песочных, в рост человека, и божественное журчание водяных часов; лишь солнечные часы заброшены и забыты где-то на внешних террасах, но живет их модификация — цветочные часы отслеживают своими бутонами движение невидимого солнца, и лишь уху бога различим их шелест. Каждые часы отсчитывают время своего мира в Ожерелье Гебы (или Геры) — гирлянде измерений планеты, растянутой в бесконечность, с последовательно меняющимися законами: от абсолютного хаоса Мира Безграничных Возможностей до абсолютной статики Безымянного мира, где даже атомы недвижимы. Взгляды богов прикованы к середине ожерелья, к нескольким сотням миллиардов миров, где хаос и порядок уравновесили друг друга настолько, что стала возможна жизнь. Деревья Хроноса — бесконечно ветвящиеся деревья упущенных возможностей и реализованных желаний, каждая ветвь которых — это история мира после того, как человек (неважно кто, любой человек) совершит или не совершит что-либо, проявляя тем самым свободу своей воли. Каждый день каждая веточка распускается сотнями миллиардов побегов, каждый из которых растет и в свою очередь выбрасывает новые ответвления развития своей цивилизации, и некоторые из них ползут вверх по времени тесно переплетаясь, а другие круто разбегаются в стороны. Деревья Хроноса растут из каждого мира, размножая их, но не разрывая ожерелья. А Дитя Сыновей Всемогущества должен следить за каждым из них и вести счет, ведь имя ему теперь — Хонсу, и чем ему еще заниматься в его ожидании? Имя ему теперь — Ях, и он вдыхает пар отдыхающей за ночь земли, и наутро она становится плодороднее. Имя ему теперь Себек, и он отсчитывает время дня и время ночи и разграничивает их друг от друга, не впуская таким образом силы тьмы в Свет — время большинства людей и богов, — и не значит ли это, что в каком-то смысле он по-прежнему стоит на своем изначальном посту?

Сотни лет он не вставал со своего трона, не произносил ни слова. Иногда у него возникает желание распахнуть стреловидные окна, и пусть ветер из ущелий войдет в этот незыблемый зал, но желание исчезает так же внезапно, как и возникло, окон не видно, колонны еще больше сгущают тени, где-то есть свечи и факела, но шевелиться не позволяют безразличие и меланхолия. Остается лишь луна.

Иногда приходят духи, стоят в тенях между колонн и бессмысленно глядят на него в укор ли, в назидание? Но сегодня они не придут, потому что на самом деле он не хочет видеть их.

Придавленный тоской к трону, он понимает, что по своей воле не сойдет с него, и ждет вмешательства чего-то, какой-нибудь грубой силы извне, силы, которая заставит его вспомнить свое истинное имя. Вспомнить и начать движение. А пока не закончено ожидание, он покачивается в волнах времени, плавая по этой реке в будущее и в прошлое — в мечтах и в памяти, — в то время, когда он вживался в новую должность — учился чувствовать пульс Времени, его приливы и отливы, ускорения и замедления, завихрения и трясины, колодцы и напластования, скрещивающиеся вектора, — он окунался во все это, учился пассивности, ибо только через нее можно ощутить Время во всем его величии. С каждым успехом он наращивал плоть, но новый водоворот временных потоков рвал эту плоть в клочья, и все приходилось начинать сначала. Воплощенному Действию, ему трудно было отвечать на вызов бездействием, но он научился и, кажется, поймал себя в ловушку, подготовленную хитроумным Осирисом. «Себек враждебен Осирису и Ра». А за что мне их любить?

Я поглаживаю пальцами резьбу на жезле и ощущаю контур лилии, и, как всегда, цветок напоминает мне о ней. О той, что возвысила меня и опрокинула. О той, из-за кого, в конце концов, я оказался здесь, на этом троне. На самом деле я не, забываю о ней никогда. Постоянно образ ее парит где-то на границе сознания, в любую минуту готовый заполнить его целиком. Лилии вырезаны на моем жезле в память ее имени. Я глажу их кончиками пальцев и уношусь еще глубже по реке, которой я не столько владею, сколько просто научился ею пользоваться…

Мир был юн тогда. О! Как он был светел и свеж! Каким ароматом был напоен воздух, какими насыщенными были цвета, какими чистыми — звуки! Пьяный от всего этого, я кувыркался в лазурной бездне неба. У меня были брат и сестры, и одна из них была моей женой. Я плавал в небесной лодке вместе с Атумом, сжимая в руке гарпун, а на востоке в голубой дымке кудрявился зеленый, наполненный голосами жизни Эдем, и смерти не было тогда для нас.

Мы неслись, приняв модную тогда антропоморфную форму с крыльями за спиной, наслаждаясь скоростью и встречным ветром, ощущением силы и собственным смехом, а под нами искрился зеленый океан, и на его волнах светлым пятнышком выделялась утлая лодочка. Мы, кружась, опускались к ней, а далеко позади оставался Пта, сияющий и белый, в одеждах, скрывающих все его тело, кроме кистей рук, сжимающий свой уас. Мудрый Пта, до которого ничего не было, который изобрел свет и тьму, и четыре стихии, и саму идею РАЗВИТИЯ, чего бы это ни касалось. Великий Пта, который закрутил свою сущность спиралью ДНК и бросил вниз. Пта — это жизнь.

Он послал нас вслед этой лодочке.

«Я создал их равными, — сказал он нам, не оборачиваясь, — но они стали выяснять, кто из них главней. Видимо, это будет основной вопрос у людей…» Он замолчал, задумавшись. Потом пробормотал под нос: «Но у себя под боком я этого не допущу, — и вновь повернулся к нам. — В общем, она обиделась и ушла. Догоните ее. Возвращать не надо, разберитесь там… — Он беспомощно повел пальцами и вдруг сказал: — А знаете, что самое страшное? Она не вкусила от Древа». Мы недоуменно смотрели на него, но Пта не помог нам. Мрачный Гавриил догадался первым: «Она обижена! Она знает только зло, но не может отличить его от добра!» — «Ничего, — отмахнулся легкомысленный Ариэль, — добру научится сама!» — «Научиться-то научится, — проворчал Пта, — но станет ли ему следовать?»

На западе собиралась гроза, и я торопился скорее покончить с поручением, чтобы успеть поиграть с молниями, и первым спикировал на корму лодочки — к ней, хрупкой и наивной, с капельками воды, сверкающими на обнаженной коже, с цветком лилии в бронзовых волосах. Надув губки, она сделала вид, что не заметила нас, лишь туже натянула крепящие парус канаты, приспосабливаясь к ветру, поднятому нашими крыльями.

— Батна! — несколько игриво позвал ее Ариэль. — Куда это ты направляешься?

— От вас подальше, — гневно сверкнула она на нас зелеными глазами.