— Зачем ты это сделал? — наконец спросил он.

Я молча смотрел на него, бывшего когда-то смертным и ставшего богом и главой богов. Я уважал его за это, но не мог подчиняться, ведь когда-то я входил в эннеаду. У меня вообще было мало общего с остальными асами, я так и не смог унизиться настолько, чтобы действительно ВОЙТИ в их семью. Я так и остался хтоническим демоном, божеством-одиночкой, не-вашим-не-нашим. Я смотрел на Одина и, даже если бы был в силах говорить, не знаю, как объяснил бы ему то отвращение, что испытал вдруг на пиру морского великана Эгира, я, входивший в эннеаду, глядя на них, заросших, всклоченных, гогочущих, жрущих руками, измазанных жиром, с кусочками пищи в спутанных бородах… коллег. Молодых богов. Я вдруг с ужасом подумал: «Что я здесь делаю? За этим грубым столом, в этом варварском, аляповатом, без искорки изыска зале? Посреди таких?.. Я?! Сам похожий на них?!» Чувство юмора, до сих пор позволявшее немного подсластить окружающее для меня самого, предало меня: я стал их шутом. И чтобы скрыться от боли прозрения, я вскочил на стол и, распинывая еду, заорал в их отупевшие рожи оскорбления, схватился за мечи. Бог-одиночка. Их было слишком много…

— Не ответишь? — вздохнул Один и тоскливо оглядел горы. — Знаешь, — кривая усмешка, — некоторые считают меня твоим братом Бюлейстом.

И тут я узнал его. И по моим расширившимся зрачкам он понял, что узнан. Снова усмехнулся:

— Значит, это ты оживлял прообразы людей?

Я не ответил, не в силах понять — зачем?!

— А я сразу же тебя узнал.

— Зачем? — прохрипел я.

— Так же, как и ты. Решил начать все заново. В новом обличии, в новом пантеоне, со свежим потенциалом и старым опытом.

— Но ты же… победил.

Лицо Осириса вдруг стало злым. Он приблизился ко мне:

— Ты оскопил меня.

— И?..

— Я больше ничего не могу. Все ремесла, которые я изобрел для людей… Я вернулся и хотел сделать еще. Но я… Не могу. Могу только усовершенствовать, а это они и сами…

Я захохотал. Не знаю, откуда взялись силы, но остановиться не мог, даже несмотря на рвущие мою плоть крючья. Осирис брезгливо смотрел на меня и терпеливо дожидался окончания истерики.

— Ну-ну, — наконец произнес он, — очень смешно. У меня к тебе предложение: давай вернем все на круги своя. Снова встанем вместе. Ты даже вернешься на лодку Ра. Только скажи, куда ты спрятал его?

Затаив дыхание, Осирис ждал. Я глядел сквозь него, и, может быть, он считал, что я думаю над его предложением. Но я просто смотрел своей памятью на лотос, на мутные зеленые воды весеннего Нила, на песок, квадратные колонны и портики, на храмы, и мерещился мне юноша с соколиной головой.

— Нет, Осирис, — проговорил я почти нормально. — Я уже понюхал власть, пусть меня обманули, но я сидел на троне. И снова оказаться у его подножия? Нет.

— Лучше здесь, в цепях, — ядовито заметил Осирис.

У меня больше не осталось сил на ответы. Обругав меня, Осирис удалился.

Он вернулся через две недели, растерянный и бледный.

— Не могу, — выдохнул он. Глаза его лихорадочно блестели. — Надоели они мне. Это ложь, это не бегство. Будущего здесь нет.

Я молча смотрел, как он бегает между скал, заложив руки за спину и кусая губы. Самое смешное, что выговориться он мог только передо мной, своим врагом, больше понять его не мог никто. Резко остановившись, он в упор посмотрел на меня:

— Хорошо, места у трона ты не хочешь. Как насчет гордого изгнания?

За время, проведенное без змеи, я отдохнул и мог разговаривать нормально:

— Условия?

— Да какие… — он нетерпеливо отмахнулся. — Просто помоги мне вернуться.

— Приемлемо, — согласился я.

Он еще несколько секунд пристально смотрел мне в глаза, потом разрубил цепи и ушел не оглядываясь.

Сутки я пролежал на скалах, набираясь сил, потом пошел в царство своей дочери Хель. Там я срезал веточку омелы и дал ее слепому Хеду…

Заливистый смех нимф вернул меня в настоящее. Поощренный Хеймдаль продолжал повествование о моих подвигах:

— …в плату Луну, Солнце и Фрею Златокудрую, это у нас ипостась вашей Афродиты, только своя, нордическая, и не такая распутная…

А, это он о том, как великан за полгода подрядился Асград отстроить. Нашел, что рассказывать.

— Так вот, смотрим мы, а ведь он, удод, укладывается в сроки. А платить ужас как не хочется. С Луной и Солнцем-то ладно, а вот Фрея самим нужна. Ну, мы к Локи. Не то чтобы он стрелочником был, просто умел улаживать проблемы. А великану конь помогал, Свадильфари. Вот Локи поскреб бородищу, обернулся кобылой и давай конягу от работы отвлекать. И отвлек-таки! Не успел великан самую малость, и в награду ему согласно контракту башку оттяпали. А Локи понес. Родил жеребца. Так что в вопросе полов наш Локи развит всесторонне!

Они хохотали, мне было немного неловко, и, чтобы прогнать это чувство, я обнял двух ближайших ко мне нимф, они тут же охотно прильнули ко мне. Их груди были упругими и большими, у меня слегка закружилась голова. Третья выбранная мною нимфа — классическая белокурая красавица — призывно смотрела на меня и играла пальчиком промеж сверкающих вишневых губ. Взглядом я приказал ей раздвинуть ноги, и она развела колени, но чуть-чуть, так, чтобы оставались тень и тайна. Острые язычки нимф щекотали мне шею и ухо, их пальчики ловко управлялись с моей одеждой и готовили меня для белокурой, а я был уже совсем готов, и она неторопливо облизнулась и склонилась над моими ногами. Из-за ее спины на меня иронично поглядывал Хеймдаль, нимфы помогали ему войти в белокурую сзади…