— Вы были в Мурманске?

— Ну да. Морской конвой. Ленд-лиз.

— То-то, смотрю, вы прекрасно говорите по-русски.

Иностранец улыбнулся, показав крепкие, ухоженные зубы.

— Это от покойной матери. Она была русская по происхождению. Ваша соотечественница.

— Понятно. Если можно, я хотел бы еще рюмочку вашего коньяка. Ужасно неприятный день был у меня сегодня.

Просьба была исполнена с большой охотой. Заокеанский гость выпустил к потолку обновленного недавно кафе колечко дыма.

— Не срослось с начальством? — осведомился он, усмехнувшись.

— Если бы… Послушайте, а вы действительно специалист связи?

— Вы сомневаетесь?

— Инженер?

— Диплом университета. И еще один — военной академии.

— Тогда вы, может быть, знакомы с наукой об управлении?

— О, вы имеете в виду работы Норберта Винера?

— Тсс! Не так громко.

— Да, но это имя…

Инженер осекся, заметив, что его собеседник приложил палец к губам.

— Ни слова больше! Это имя буржуазного ученого, — прошептал тот. — Усекли? Сегодня я имел неосторожность упомянуть о созданной им науке на собрании активистов воир.

— Я наслышан об этом обществе. Энтузиасты!

— А известно ли вам, что такое «шить дело»?

— М-м-м-м. Пожалуй, да. Но раз вы так опасаетесь… молчу, я молчу, мистер изобретатель.

Они замолчали, но спустя минуту он обратился к иностранному гостю:

— У вас в карманах не завалялось огрызка карандаша?

— Огрызка карандаша?

— Ну, ручка, стило — что-нибудь пишущее есть?

Иностранный инженер достал из кармана пиджака тонкую шариковую ручку и протянул своему собеседнику.

— Если можно, и коньяку еще, — ухмыльнулся тот и, достав из вазочки несколько бумажных салфеток, разложил на столе. — Итак, сначала условные обозначения элементов… Память у вас хорошая, надеюсь? Схемы я не дам, вам придется все запоминать. Главное — принцип. Его вы должны четко уяснить, и тогда все получится… когда-нибудь… в перспективе!

Оглядываясь назад, он пытался оправдать свой поступок. Ему хотелось убедить себя, что в его чувстве симпатии и жалости к этой противоречивой, диковинной стране слишком много субъективного, априорного, чисто эмоционального. Ведь все началось с того, что в силу обстоятельств, не зависящих от него, он оказался гражданином (пленником?) именно этой страны! Но, в конце концов, он с равной степенью вероятности мог оказаться и по ту сторону океана. Ведь могло так случиться? Вполне!

* * *

На следующий день (это было воскресенье) он встал на час раньше обычного. Во-первых, он провел тяжелую ночь и был рад покончить с теми мучениями, которые испытывал, находясь наедине с собой. Во-вторых, он хотел избавиться от улик еще до того, как начнется шмон (опыт общения с «органами» пополнил его лексикон). В том, что шмон будет, сомнений у него не возникало. Шутка ли: просидеть в кафе весь вечер с иностранным гражданином! Странно, что его не взяли еще вчера — «тепленького»!.. Поиск он начал с брюк. Вывернул карманы и убедился, что заводской пропуск и билет члена ВОИР на месте. Правда, того, что он искал, в карманах брюк не оказалось. Пиджак, в котором он вчера был, нацепленный вместе с сорочкой на одну распялку, помещался в шкафу. Он распахнул дверцу и проверил содержимое карманов. В наружных — ничего, что напоминало бы бумажные салфетки. Остался последний карман — внутренний, застегнутый на пуговичку. Сунув в него руку, он окаменел: кроме заграничной ручки, подаренной ему телефонным инженером (почему-то так и не назвавшим свое имя), и нескольких смятых пятирублевок, там совершенно ничего не было. Он долго бессмысленно глазел на свои находки, разложенные на стуле, чувствуя, как медленно поддается панике.

«Спокойно, — сказал себе он. — Допустим, я оставил какой-то автограф на залитых шампанским салфетках, подсказку — как вместить многотонный ЭНИАК в маленький чемоданчик. Допустим, симпатичный заокеанский шпион прихватил бумажки с собой, воспользовавшись тем, что я был пьян. Преступление? Да нет, конечно! Одной идеи мало, чтобы перепрыгнуть век. Для этого требуются, как минимум, технологии, о которых они не имеют понятия. И не могут иметь… пока!»

Но факт общения с иностранцем — куда от этого деться? Молнией пронеслась мысль: ведь официантка вертелась весь вечер у их стола, а он рисовал что-то на салфетках и показывал господину в фетровой шляпе. Очень возможно, что бумажки вовсе не у инженера-телефониста, а лежат сейчас на столе следователя МГБ, который может интерпретировать пьяные каракули по своему усмотрению: схема подземных ходов к секретному полигону или чертеж подводной лодки! Все зависит от степени фантазии. Но и в том и в другом варианте — расстрельная статья!

С улицы донесся треск мотоцикла. Вот он смолк перед домом. Немного театрально он отвернулся от двери и стал смотреть в окно — на стену бревенчатого сарая. В ту минуту ему удалось придать своему лицу презрительное выражение оскорбленного достоинства. Правда, он забыл, что стоит неодетым — в трусах и майке. Когда раздался скрип открываемых дверей, он продолжал смотреть в окно.

— А что бабка Настя? — услышал он бодрый мужской голос. — Спит, старая, или уже померла? Я ей обещал картошку отвезти на рынок.

Он перевел дыхание.

— Стучи в другую дверь, земляк!

Голова в кожаном летном шлеме тотчас исчезла, а он все еще продолжал стоять посреди комнаты, сжимая в потной ладони плоскую продолговатую коробочку.

Много раз он возвращался мыслью к этому эпизоду своей жизни и каждый раз задавался вопросом: как разведке далекой страны удалось столь безошибочно вычислить его? И где — в Утонске, тихом мирном городке, в котором единственным «номерным» предприятием числилась «Юная комсомолка», швейная фабрика, подрабатывавшая на Минобороны пошивом солдатских кальсон! Оставалось предположить, что слухи о «внезапно исчезающем гражданине», имевшие место быть в Утонске, могли каким-то образом просочиться так далеко, что достигли противоположного полушария. Правда, эта версия не выдерживала критики. В те годы исчезнуть без следа мог, в принципе, любой гражданин — и не только Утонска! Граждане исчезали повсюду, и только немногие имели счастье вернуться вновь из ниоткуда.