— Веселенькое заведение, — печально обронил Иван Степанович. — Драматург, смотри, кажется, сюда направляется медбрат Егор.

— Он самый, — подтвердил Цезарь, — давай-ка, Ванюша, покажем пример ударного труда. Это пойдет нам на пользу.

После приборки медбрат Егор вошел в тридцать третью палату неторопливо, с властным выражением лица, словно начальник тюрьмы в камеру к зекам… В его правой руке была чистая белая салфетка. Скользнув взглядом по отступившим в сторону обитателям штаты, медбрат стал проверять качество приборки белой салфеткой. Потрет салфеткой но окну или стене и смотрит на салфетку в поисках на ней грязи. Но салфетка постоянно оставалась чистой. Хмыкнув или от удивления, или от досады, что не может найти грязного места после приборки, Егор немного постоял в раздумье, потом решительно нагнулся и потер салфетку об пол. Но и после этого салфетка оказалась чистой. Тогда медбрат скупо усмехнулся и похвалил: «Молодцы. Поставлю в пример другим. В ужин получите дополнительно по стакану компота из фиников. Отдыхайте». Сказал и ушел, закрыв за собой дверь.

— Осчастливил, — иронично заметил Драматург, — я всю жизнь мечтал о компоте из фиников. Заслуженная награда за наш ударный труд.

— Похоже, они нас и за людей не считают, — расстроился Иван Степанович. — Стакан компота! Что б ты им подавился, благодетель хренов.

— Ванюша, ты о чем? — усмехнулся Драматург, растягиваясь на кровати. — В этом каземате люди те, кто в белых халатах, а все остальные — их пациенты, психически ненормальные существа, проще говоря, придурки, подопытный материал. Здесь с тобой могут сделать что угодно и отвечать не будут. Ну, хватит об этом. Береги свои нервы. Давай просто отдохнем. После такой стахановской приборки у меня все члены ноют, шевелиться неохота. До ужина у нас еще есть время.

— Полностью с тобой согласен, — устало промолвил Иван Степанович, располагаясь на своей кровати. — Даже говорить неохота. А вот послушать что-нибудь интересное я не против.

— Ты на что намекаешь? — мелко посмеялся Драматург.

— Никаких намеков, — улыбнулся Иван Степанович. — Я же не садист, чтобы просить уставшего друга выполнить свое обещание.

— Спасибо за заботу, Ванюша, — улыбнулся Драматург. — Я помню свое обещание закончить рассказ о пьесе «Беспородный». И с большой охотой расскажу тебе, чем все закончилось. Это только отвлечет обоих от мрачной обстановки, которая нас окружает.

Иван Степанович, преисполненный большого уважения и воз-пикшей любим к Драматургу, повернулся к нему лицом и приготовился слушать.

— По-моему, я остановился на том месте, когда мэр предложил Анжелике Лисичкиной, владелице «Салона красоты», убрать с дороги лежащую беспомощную собаку, которая мешает его машине проехать.

— Да, на этом самом месте, — кивнул Иван Степанович. — Лисичкина — крашеная блондинка лет тридцати пяти, от которой резко пахло импортным парфюмом.

— Молодец, у тебя отличная память, — одобрил Драматург. — Ну так вот, слушай дальше. Эта Лисичкина, пренебрежительно хохотнув, не узнает мэра и отвечает ему: «Ну, ты, мужик, даешь! Задавил собаку, а я должна убрать ее с дороги?! Совсем наглость потерял. У тебя что, крыша поехала? Свои ручки боишься замарать?» Ряшкина, хозяйка мясного павильона местного рынка, с испугом шепчет Лисичкиной за ее спиной: «Анжелика, это новый мэр города. Клюкин Наум Гордеич. Он тебя в два счета оставит без лицензии. Пойдешь торговать туалетной бумагой. Извинись, дурра. Скажи — не признала». Мэр, нахмурившись и сурово посмотрев на Лисичкину, задумчиво изрекает: «Да-а, проблем, вижу, в городе немало. Особенно в области культуры поведения граждан. Работы — непочатый край. Но хотелось бы надеяться…» На что новый мэр города хотел бы надеяться, присутствующие так и не услышали, потому что его глубокомысленную назидательную речь перебил громкий, восторженный возглас Лисичкиной: «Наум Гордеич?! Это вы? Как это я вас сразу не узнала. Вы наш новый мэр. Ведь я за вас голосовала. У вас такая блестящая биография! Как я рада, что избрали именно вас! Вы меня извините — я была не совсем корректна в своих высказываниях. Жизнь сейчас такая нервная. Мне стыдно, что я приняла вас за водителя». Владелица «Салона красоты» разрумянилась от возбуждения, она нервно покусывает нижнюю губу и заискивающе продолжает: «Вы просили убрать с дороги этого паршивого пса? Эго несложно. Я сейчас». Лисичкина приближается к собаке и зло пинает ее в бок. Нельсон глухо стонет от боли, потом жалобно скулит, но положения тела не меняет. Тут за собаку заступается Зайцева, любительница кошек. Она толкает Лисичкину в плечо: «Ты что, сдурела?! Живую собаку так жестоко пинаешь. Сердца у тебя нет. А еще интеллигентную из себя строишь, духами намазалась». Лисичкина отвечает ей растерянно: «А ты, Агнесса, считаешь нормальным, что мэр города не может проехать из-за какой-то полудохлой собаки? У Наума Гордеича каждая минута на счету, у него дел побольше, чем у нас, простых людей. Я бы и руками оттащила это вонючее животное, да мне нельзя руки пачкать. Работа у меня такая — требует чистоты и благородных запахов. Представь себе: я прихожу в салон красоты, а от моих рук псиной несет. Все клиенты разбегутся». Из открытого окна третьего этажа доносится пьяный хохот Свистунова.

— Ну и публика. — осуждающе роняет Иван Степанович. — Точно, как и жизни.

— Такую публику в любом городе встретишь, — усмехнулся Драматург. — Слушай дальше. Свистунов, вытирая ладонями выступившие от смеха слезы, выкрикивает, чтобы было слышно всем присутствующим: «Эй вы, клоуны, чего напрягаетесь? Послушайте моего совета. Попросите начальника ЖЭУ прислать вам подъемный кран. Он уж наверняка решит вашу сложную проблему». И Свистунов вновь заливается смехом. В этот момент к толпе, насвистывая развеселенький мотивчик, подходит Метелкин Аркадий Ефимович, щеголеватый молодой мужчина, заместитель начальника департамента строительства и архитектуры мэрии. Он узнает в стоящем возле машины мужчине нового мэра города, своего начальника. Метелкин поспешно подходит к мэру и, приветливо улыбаясь, протягивает ему руку. Мэр вздыхает и, посмотрев мимо Метелкина, нехотя пожимает протянутую руку. Кислое выражение лица мэра говорит о том, что ему досадно видеть на этом глупом происшествии работника мэрии, который не упустит случая выставить нового мэра в сатирическом виде перед сослуживцами. Метелкин, окинув равнодушным взглядом толпу, не решается задать вопрос мэру напрямую и обращается к водителю Макару: «Послушай, голубчик, по какому поводу этот несанкционированный митинг? — Он переводит брезгливый взгляд на лежащую собаку. — Ты что, совершил наезд на собаку, а возмущенный народ протестует?» Мэр, с недовольной миной на лице, опережая водителя, с досадой отвечает: «Публика здесь, Аркадий Ефимович, собралась удивительная. Таких мастеров произносить оскорбления, разносить сплетни и в то же время показывать высший пилотаж подхалимажа, еще поискать надо. Но никто из этих талантливых людей не в состоянии оказать мэру города пустяшную услугу — убрать с дороги больную собаку, перегородившую путь автомобилю». Метелкин удивленно оглядывает присутствующих и осуждающе качает головой: «И в этом вся проблема? Ну и ленивый же стал народец! Дел-то на одну минуту. Сейчас, Наум Гордеич, я решу этот вопрос». Метелкин снимает пиджак, стряхивает с него невидимую соринку, затем с выражением важности предстоящей работы осторожно полает пиджак водителю и говорит ему: «Подержи-ка, любезный, да не урони в грязь. Костюм светлый…» В эту минуту из толпы к лежащей собаке протиснулись два подростка лет двенадцати-тринадцати, Денис и Олег. Денис с удивленной радостью говорит: «Олег, смотри, Нельсон нашелся. Тот, что с соседней улицы. Его зашиб камнем наркоман, что захаживает к Соньке-потаскухе». Олег всматривается в собаку и отвечает со вздохом облегчения: «Да, это Нельсон! Бедняжка, он еле живой. — Затем грозит возмущенно в сторону: — Ну, погоди, наркоман, ты свое получишь!..» В этот момент Метелкин закатывает рукава сорочки и деловито бросает: «Ну-ка, пацаны, посторонитесь. Сейчас я уберу пса с дороги. Видите, он мешает проезду машины мэра города». Одновременно с этим к толпе энергично подъезжает инвалид-колясочник Смирнов Сергей Андреевич, житель однокомнатной квартиры на первом этаже «хрущевки». Он твердым голосом произносит: «А ну-ка, граждане посторонитесь». Люди с любопытством смотрят на инвалида-колясочника и расступаются. Сергей Андреевич, подъехав к Нельсону, обращается к подросткам: «Ребята, поднимите-ка собачку ко мне на коляску. Этот песик будет жить у меня. Я его вылечу». Денис и Олег поднимают Нельсона и кладут к Смирнову на коляску. Сергей Андреевич с привычной ловкостью разворачивает коляску и едет к своему подъезду. Денис и Олег идут за ним. В толпе зависает пауза. Все замерли в том положении, в каком находились. Их неподвижные взгляды направлены в сторону инвалида-колясочника. В следующую минуту машина с мэром города уезжает с места незначительного происшествия. Занавес. Вот так заканчивается моя пьеса, Ванюша. Что скажешь?

— Пронзительная вещь, — раздумчиво ответил Иван Степанович. — Вроде незамысловатый сюжет, но трогает самые глубинные душевные струнки, заставляет задуматься о нашей повседневной непростой жизни. Ты, Драматург, настоящий писатель.

— До настоящего писателя мне еще далеко, — самокритично возразил Драматург, — но, дружище, чувствую, что в этом жанре мое призвание. Только бы вырваться на свободу.

Неожиданно с улицы донесся душераздирающий крик. Иван Степанович поспешил к окну, открыл форточку. Подошел Драматург. Они всмотрелись сквозь решетку во двор больницы и увидели, что на заборе из колючей проволоки, вцепившись в прутья высоко поднятыми руками, висит седой бородатый мужчина в обычной больничной пижаме. С двух сторон его держали за поднятые руки два рослых охранника. Бородач истерично, изо всех сил выкрикивал одну и ту же фразу: «Православные, спасите, убивают!» В следующую минуту к нему спокойно подошли два широкоплечих санитара. Они обрушили свои дубинки несчастному на спину, затем сняли обмякшее тело с проволоки и, держа его за кисти рук с двух сторон, поволокли обессилевшего старика в сторону торца больницы, где размещалось дежурное помещение охраны. Разутые ноги старика безвольно тащились по мраморной тротуарной плитке, которой был выложен весь двор психиатрической лечебницы. Один из охранников обратил внимание на больничные тапочки старого придурка, оставленные у забора, и пнул их в сторону ушедших с присмиревшим пациентом санитаров. Носить тапочки больных не входило в обязанности охранников.

— Еще один человек не выдержал, — мрачно вздохнул Драматург. — Как мне известно, кличка этого старика — Святой. Он бывший священник. В данном каземате находится второй гол. Жаль старика. После этого поступка его дни сочтены. Вероятнее всего, его определят в «музыкальную» камеру. После нее — он уж точно не жилец.

— В «музыкальную» камеру? — поинтересовался Иван Степанович. — Что за камера?

— Помещение без окон и вентиляции, с усиленной звукоизоляцией, — пояснил Драматург, — в нем постоянно звучат всевозможные раздражающие психику звуки — то надрывный плач ребенка, то невыносимые стоны подвергаемых избиению людей и тому подобное. Все это записано на пленку и прокручивается в камере автоматически.

— Но ведь от подобных мучений и здоровый человек может сойти с ума?! — возмутился Иван Степанович. — Зачем издеваться над уже психически больными людьми? Их надо лечить, а тут все наоборот, самый настоящий концлагерь.

— Это сложный вопрос, — задумчиво обронил Драматург. — Иногда меня посещает страшная мысль: «Может, это вовсе и не лечебница, а хитрая современная фабрика по превращению неугодных кому-то людей в психически больных особей, которых нельзя возвращать в общество?» От этой мысли, Ванюша, меня бросает в холодный пот. Если это действительно так, то шансов выйти на свободу у нас совсем мало.