— Хоть сто, — добродушно улыбнулся Драматург и развернулся на кровати в сторону собеседника.

— Я ничего о тебе не знаю, но попробую угадать, — продолжил Иван Степанович, — мне думается, что ты по профессии психолог или философ. В тебе угадывается преподавательская жилка.

— Почти угадал, — согнан с липа улыбку, вздохнул Драматург, — я — филолог. Имею ученую степень кандидата наук. Преподавал водном из столичных университетов.

— Кандидат наук?! — удивился Иван Степанович и сел на койке. — Как же тебя угораздило попасть в психушку? Со мной, например, все понятно, я — обыкновенный придурок, по образованию автомеханик, а ты человек с научным званием, высокого интеллекта, что заметно при первом же знакомстве.

Драматург недовольно поморщился, тоже сел на койке и вежливо произнес:

— Ванюша, прошу тебя, не надо меня возвеличивать. Договорились? Мы с тобой равны, как люди в бане. У нас одинаковый статус, мы — придурки. Пока, конечно.

— Хорошо, договорились, — кивнул Иван Степанович. — Ну, так расскажи, филолог, какие обстоятельства привели тебя в это веселое учреждение? Мне действительно интересно: как нормальный умный человек мог оказаться пациентом психиатрической лечебницы? Твоя история, наверное, из ряда вон, что-то особенное?

— Напротив, Ванюша, в моей личной драме ничего особенного нет, по нынешним временам самая банальная история. В психушку меня привело обостренное чувство справедливости, от которого я не мог отказаться и никогда не откажусь. Ничего не поделаешь, характер у меня такой.

— Чувство справедливости? Не совсем понятно. А если подробнее?

— Можно и подробнее. Спешить некуда. Послушай, если есть охота. Я родился и прожил всю свою сознательную жизнь в небольшом подмосковном городке Купейске с населением около восьмидесяти тысяч человек. Городок небольшой, но промышленный. Есть в нем два больших завода — ЖБИ и цементный, огромный комбинат минеральных удобрений и крупная мебельная фабрика. Все названные предприятия рентабельные, приносят владельцам хорошую прибыль. Есть немало заинтересованных лиц, которые хотели бы перераспределять денежные потоки по своему усмотрению. Конечно, ближе к этим денежным потокам чиновники, которые принадлежат к городской властной элите и имеют тесную связь с криминалом. До столицы от нашего городка всего пятьдесят три километра. Можно сказать, рядом. После окончания средней школы я поступил учиться в столичный университет. Затем аспирантура, защита диссертации. Из дома в Москву всегда ездил на электричке. Так мне было удобнее, не нужно простаивать на личном автомобиле в многочисленных пробках. Жители нашего небольшого городка хорошо меня знали, и, отбрасывая ложную скромность, скажу, хорошо ко мне относились. Думаю, что это было следствием моей работы в общественной правозащитной организации. Теперь перехожу к началу драматической истории. В нашем городке были объявлены выборы в мэры. И надо же мне было ввязаться в эту предвыборную гонку. Люди меня подтал кивали к этому, как я теперь понял, трагическому шагу. Словом, я стал участвовать в предвыборной гонке как самовыдвиженец. И тут началось неожиданное. На рекламных щитах, на столбах и у подъездов домов появились многочисленные листовки неизвестных авторов, в которых меня стали поливать грязью, обзывать взяточником, убеждая избирателей в том, что якобы нашлись свидетели, готовые подтвердить, что мою правозащитную деятельность финансировали какие-то иностранные фонды, связанные с неонацистами и криминальными структурами. Выходило, что я не только не патриот родного города, но и не патриот своей страны. Стало понятно, что меня вынуждали отказаться от предвыборной борьбы. Словом, кандидаты в мэры опасались моей популярности и боялись проиграть. Посели бы я тогда отказался от участия в выборах, то у избирателей могло сложиться обо мне негативное мнение, что я действительно человек непорядочный. В общем, была затронута моя честь, и я решил не сдаваться. Мне удалось выступить по местному телевидению и дать отпор клеветникам. Но после моего выступления началось вообще невообразимое безобразие. Я даже не мог себе представить, на что способны люди, которые рвутся к власти. Вскоре в городе появились плакаты, на которых я, улыбающийся, сидел среди двух бритоголовых молодчиков и обнимал их за плечи. На рукавах этих молодчиков вызывающе красовались фашистские свастики, а над нашими головами — портрет Гитлера. Разумеется, это был грубо сфабрикованный фотомонтаж. На горожан эти фальшивые плакаты действовали по-разному. Некоторые открыто смеялись над примитивным вымыслом, но некоторые перестали со мной здороваться, проходили мимо, словно и не были со мной знакомы. Не скрою, меня и мою жену эта оскорбительная чушь очень сильно огорчала. А через несколько дней страшный удар буквально подкосил меня: у жены от переживаний не выдержало сердце, и она покинула этот жестокий мир. Я остался один и, сам того не ожидая от себя, запил. Через некоторое время, приняв солидную дозу алкоголя, я уснул вечером на лавочке во дворе, а проснулся в больнице, в отдельной палате, у входа в которую дежурил полицейский. И буквально в тот же день меня ознакомили с решением медицинской комиссии под председательством руководителя департамента здравоохранения мэрии. В этом решении черным по белому было написано, что кандидат в мэры, кандидат наук, известный правозащитник такой-то направляется на лечение от алкоголизма в специальную клинику, где ему окажут самую квалифицированную помощь. И я очутился в данной психиатрической лечебнице строгого режима. Вот такие дела, Ванюша.

— Но это же самый настоящий, спланированный кем-то произвол?! — возмутился Иван Степанович. — Выходит, что оба мы попали сюда по беспределу. Получается, что в некоторых местах нашей страны еще бытует верховенство Власти и Денег над Законом.

— Не всегда, не везде, но случается, — печально кивнул Драматург. — Нам с тобой преподали урок — чиновникам от власти и людям с толстыми кошельками дорогу лучше не переходить. У кого есть власть — у того нет чести.

— Что же нам делать?

— Что делать? Одно скажу — не сдаваться. Бороться с подонками всеми способами, но умно, поэтапно. Ближайшая наша задача — приобрести свободу. Потом думать о следующем шаге. В стенах этого учреждения у нас руки связаны. У меня, Ванюша, до медицинской комиссии осталось всего десять дней. Здесь каждые полгода происходит медицинское переосвидетельствование пациентов клиники. Я надеюсь, что меня выпишут. Ведь я чувствую себя совершенно здоровым человеком. Думаю, что наш Папа, то есть главврач Сергей Петрович, примет решение в мою пользу. Он показался мне довольно порядочным человеком.

— У меня о Сергее Петровиче сложилось такое же мнение, — с глубоким вздохом промолвил Иван Степанович. — Тебе хорошо, скоро выйдешь на свободу, а мне предстоит куковать здесь целых полгода. Не знаю, выдержу я или нет.

Драматург пересел к Ивану Степановичу и обнял его за плечи.

— Не переживай, Ванюша, если я окажусь на свободе, то и тебя вытащу. Слово даю.

— Спасибо, — благодарно улыбнулся Иван Степанович. — Но, знаешь, мне главврач говорил, что на медицинской комиссии не только его мнение решает судьбу пациента. Наверное, результат будет зависеть от тех людей, которых пришлет начальство.

— Возможно, — задумчиво согласился Драматург. — Этого я и боюсь. Посмотрим. Не будем загадывать. Всему свое время.

Посмотрев на часы, Драматург заметил:

— Сейчас по радио объявят: «Всем в процедурный кабинет для приема лекарств». Не забудь, Ванюша, о чем я тебя предупреждал. Но будь осторожен. В туалетах тоже установлены видеокамеры.

— Я буду хитер и осторожен, как койот, — заверил Иван Степанович. — Понимаю, что на кону наша свобода.

Через несколько минут в динамике, укрепленном над дверью палаты, что-то щелкнуло и раздался строгий женский голос: «Внимание, всем проследовать в процедурный кабинет своего этажа для приема лекарств. Советую не опаздывать. Ведь никто не хочет быть наказанным?»

4

— Это говорила Росомаха, — обронил Драматург, выходя с Иваном Степановичем в коридор. — Суровая женщина, но красивая.

— Кто она? И почему Росомаха?

— Дежурный врач по нашему этажу. А прозвище ей дали за ее звериный характер. Кстати, обращаться к ней нужно — госпожа доктор. К тому же сначала желательно спросить у нее разрешение на обращение.

— Ну и дела! — покачал головой Иван Степанович. — Сплошное унижение, как в концлагере.

— Обычная местная практика. Весь порядок заточен на то, чтобы приучить пациентов к послушанию.

По коридору, направляясь в процедурный кабинет, торопливо, небольшими группами и поодиночке шли придурки.

Драматурге Иваном Степановичем вошли в кабинет с общим потоком и встали в очередь на прием лекарств.

Процедурный кабинет был довольно просторным помещением. Поперек него, от стены до стены, располагался прилавок похожий на стойку бара, за которым находились две женщины в белых халатах: одна высокая, стройная, со строгим, но красивым лицом, вторая — пониже ростом, худая, с безразличной уставшей физиономией. В первой женщине нетрудно было угадать Росомаху, у второй, как узнал позже Иван Степанович, было прозвище «Селедка». Перед Селедкой стоял большой поднос с многочисленными пластиковыми стаканчиками, наполовину наполненными водой. Перед прилавком со стороны пациентов стояла большая корзина для мусора, в которую бросались пустые пластиковые стаканчики. Селедка из глубокой чашки выдавала придуркам лекарство — по две серые таблетки. Росомаха внимательно следила за порядком приема лекарств и в толстом журнале ставила плюсик против номера очередного больного. У Ивана Степановича на кармане пижамы на белой матерчатой полоске было написано — П. № 33/2. Первые две цифры означали номер палаты, вторая — индивидуальный номер пациента этой палаты.