Как, что, куда? В парикмахерскую. Там, под неживыми руками робота, можно пережить и ожить. Ножницы в такт заводному ключику в голове — плимк, плимк: «Предатель. Я думала, тебе на меня не всё равно. А ты считаешь, то что я устрица. Я по ходу тебя ненавижу». И тут сквозь густой воздух, наполненный парикмахерскими миазмами, в зеркале напротив соседнего кресла отразилось существо неопределённого возраста и пола. Над телом, скрытым накидкой, покачивалась голова, ай-ай-ай. Из огненно-рыжих косм возле лба выпирали две термобигудины, ни дать ни взять козлиные рожки. Под ними последовательно расположились глаза-щёлочки, нос-пятачок и собранные в куриную гузку ярко-красные губы. «Фу чёрт, ну и фейс».

Вернувшейся с работы маман Джи прямо в коридоре сказала, что в школу больше не пойдёт, «до летних каникул две недели, обобьются». Маман сдвинула брови, протянула дочке сумку с продуктами и присела на пуфик переобуться:

— Плохие новости, девочка моя, я способна воспринимать только с чистыми руками. Сейчас разуюсь, переоденусь, схожу в туалет…

— Мам, запроси документы.

— Так, убери продукты в холодильник и жди меня в комнате. В комнате мать с плюшевого дивана следила глазами за мятущейся, плюющейся междометиями дочерью, а когда та наконец замерла немым вопросом, резюмировала:

— Ничего не поняла. Джи, у тебя конфликт с одноклассниками?

— Нет.

— С учителями?

— Мам, они роботы. Я не пойду в эту школу потому что… Не хочу. Они все уроды.

— Ты отрекаешься от коллектива? Запомни, коллектив этого не прощает. Личное должно быть подчинено общественному, иначе каждый начнёт тянуть одеяло на себя. Что и произошло в своё время с приватизацией в России. Ограбили страну, сотворили олигархов.

— Мама! Какие олигархи? Документы запроси. И в другую школу переведи.

— Но сможешь ли ты в другой школе адаптироваться? Учишься не ахти, здесь к тебе хотя бы привыкли, а там придётся заново завоёвывать уважение товарищей.

— Завоюю. Мам, запроси документы, не то я сама.

— Тебе откажут. В конце концов, Джи! Я настаиваю! Что произошло? Сейчас же свяжусь с Фрейдом Сигизмундовичем, узнаю, в чём дело.

— Не смей! Я из дома убегу!

— Что за истерика? Хорошо, завтра… Какой-то мудрец, по-моему, Конфуций или Мао, сказал, что нет решений правильных и неправильных, а есть те, которые мы принимаем и за которые в дальнейшем несём ответственность. Ответственность, девочка моя…

«Ы-ы-ы-ы…» — в плюшевом кресле маленькая девочка с разбитой коленкой размазывала по лицу гласную букву. Илья поднялся с дивана, подошёл к девочке, стёр букву салфеткой. Успокоилась.

— Ну что, Лот, перепихнёмся? Попробуем не по-детски?

— Давай не сегодня.

— Ты гей?

— Нет.

— Импотент?

— Не думаю.

— Я тебе не нравлюсь?

— Ты считаешь, нормальные отношения это обязательно секс?

— Лот, ты меня унижаешь?

— Я тебя не унижаю, Джи, и не собираюсь делать этого впредь… в будущем. Я всегда буду к тебе хорошо относиться. Как друг… френд. О’кей?

— Отпад!

И понеслось. В инете посты, мы с другом там, мы с другом сям, он такой умный, просто кисазая, я у него во френдзоне, на каникулы летим в Париж. Всетянки обзавидовались. Говорю ж, вцепилась.

— Подсудимый Декарт, что вы можете предъявить в своё оправдание?

— Предъявляю, ваша честь, что ни в чём не виноват.

— Вопрос задан по поводу последней кляксы. Что там было? Пролейте, так сказать, свет. А виноваты вы или нет, суду видней.

— Ваша честь, прежде чем пролить, дозвольте обратиться с просьбой.

— Обращайтесь, только без этих ваших…

— Поскольку вина моя практически доказана, хотелось бы напоследок осуществить давнюю мечту — создать прозаическое произведение. В стихах-то я достаточно поднаторел. Прямо здесь, в зале, на ваших глазах, родится…

— Подсудимый!

— Небольшая художественно-документальная повесть, некая преамбула к кляксе.

— Что ж, не вижу оснований для отказа.

— Благодарю, если можно так выразиться, от всего пламенного мотора. Главная героиня — канарейка. Не беспокойтесь, ваша честь, это аллегория. Название —

Птичий двор

Во дворе каждому виду домашней птицы отведено своё место. В правом углу куры. Палевые брамы, осанистые, с воротниками-жабо и мохнатыми лапками, рябые мелехинские кукушки, джерсийские гиганты, колоссальных размеров, пегие, с перламутровым отливом. За ними по часовой стрелке индюки. Пришлые англичане Big-6, чопорные, белые, с алой головой и такой же соплёй, а которые с голубыми вкраплениями, те Big-8. Но хорохорься не хорохорься, московских бронзовых соплёй не перешибёшь: хорошо выраженная грудная клетка, длинное тело, чёрно-бирюзовый окрас с искрой. Левый угол занят утками. Диетические, грязноватые, полуощипанные муларды в чёрных беретках, башкирские, маскирующиеся под диких, и фавориты — пекинские. Белоснежные, гладкие, лучшие несушки. Каждой твари по паре, да ещё другие породы, да гуси, да всякие залётные голуби-воробьи-канарейки, а посреди двора аккуратный родниковый прудик, по периметру уставленный кормушками. Едят и пьют все внавал, потому немудрено, что в результате из какого-нибудь яйца вдруг вылупляется непонятно кто — индоцыплёнок какой-нибудь, курогусёнок, утёнок какой-нибудь гадкий. Есть подозрение, что яйца специально перемешивает хозяин, которого никто никогда не видел, но чего напрягаться, есл и корм всегда свежий и прудик не пересыхает. А что все выращиваются к обеденному столу, об этом ни у кого никогда мысли не возникало.