Гимназию Ричард-младший окончил с отличием, как и Кембридж. Ричарду-старшему не терпелось ввести наследника в курс семейного бизнеса, однако тот выбрал другой курс — экстремальный. Полазив без страховки по отвесным скалам, поныряв без акваланга на морское дно, по возвращении в Москву остановился на байке, том самом, чёрном, ненавистном Бобу. Отец к сыновней прихоти отнёсся с пониманием, обеспечил, пусть развеется, бизнес подождёт. Даже друганы-байкеры считали вождение Дика безбашенным, игрой в догонялки со смертью. Чего мажору не хватает? Зажрался, вот и вся недолга.

Чёрный зализанный мотоцикл стал как вкопанный на пешеходном переходе, впритирку к насмерть перепуганной девчонке в жёлтой куртке. Парень сдёрнул чёрный шлем, и белая от страха Джи увидела перед собой лицо принца, тонкое, персиковое, с бирюзовыми — цвета морской волны! — смеющимися глазами.

— Не задел? — принц тряхнул спадающими на лоб смоляными кудрями.

— Нет.

— Знаю. Смотри, народ сбегается, чтобы тебя в больницу доставить, а меня в участок. Хочешь прокатиться?

Она, не имея сил говорить, кивнула, трясущимися руками, кое-как напялила запасной шлем, и байк взревел. Когда остановились на незнакомой тихой улочке, Джи, разлепив глаза, отлепив обледеневшие пальцы от кожаного живота обретшего плоть видения, стащила шлем и сказала, что сейчас описается. Видение под шлемом расхохоталось, тем самым подтвердив свою материальность, и отвернулось. Повернувшись уже без шлема, парень, сняв кожаную перчатку, протянул небольшую, смуглую, твёрдую ладонь:

— Дик, — именно такой голос должен быть у принца.

— Джи, — вялое ответное рукопожатие.

— Забавно. Не похожа на китаянку. Скорее на одну мою знакомую, певичку. Тебе сколько лет?

— Семнадцать. Через месяц… А тебе?

— Двадцать пять. Недавно исполнилось, — всплеск смешинок в морской волне. — В школу направлялась?

— Ага.

— Поехали ко мне?

Весь февраль Джи в школе не появлялась, запретив классной даме под угрозой нанесения увечий, не совместимых с жизнью робота, любые поползновения в сторону маман. Бобу сказала, что больна. Навещать ни в коем случае. Инфекция. Звонить можно. Нет, видео не надо, «женщины не любят, то что их видят, то, что они плохо выглядят». У принца, эти… апартар-менты… короче, номер в самом дорогом отеле Москвы. Квартиру не хочет, говорит, хлопотно. Ничего, после… Ой, что в закрытом клубе было! Короче, они такие пришли, он такой в шикарном прикиде, с галстуком-бабочкой, она в гламурненьком чёрненьком платьице ля-ля Шанель, был такой древний модельер, или дизайнер, не важно, одежду для пати он ей напрокат берёт, у него своя, платит тоже он, естественно, так эти мымры престарелые аж устрицами подавились, а у самих ай кью устриц! Обидно, что потом все с ним разговаривали, а на неё никто внимания не обращал, а она, ёпрст, о панцирь устрицы ноготь сломала, так плакала в туалете, так плакала. Просила его, умоляла, чтобы разрешил с подружками-пичужками в сети поболтать, так плакала однажды, так плакала. Не разрешил. Узнаю, говорит, всё, на два эс. Кошмар какой-нибудь наверняка. Ужасно умный, даже умнее Лота. И красившее. Засада, секс так и не воткнул. Может, попробовать лесби? Но это после… Подумать боязно, не то что произнести. Одна Лиза знает.

В марте Дик решил, что хватит. Самцов он не употреблял, зато самок перепробовал достаточно, подразделяя их, независимо от возраста и общественного положения, на две категории. Первая — уверенные в себе стервы, одержимые желанием его переделать. Вторая — неуверенные лохушки, смотрящие на него разиня рот. Необузданный сын олигарха досконально изучил методы приручения себя представительницами обеих категорий, поскольку, будь ты иконой стиля или распоследним Квазимодо, для всех без разбору ты лакомый кусок. Отом, что пора завязывать. Дик объявил малютке Джи деликатно, мол, нам было хорошо, но что делать, мы себе не принадлежим, короче, на два эс, расстаёмся, короче, мне очень жаль.

Жаль? Это ей жаль — свадьбу, квартиру, парикмахерский салон. Любовь. Подумаешь, не признавался, было же видно, апартарменты, клубы, платья. Попользовался, унизил, «про что теперь с подружками общаться?» Вдоволь наплакавшись, Джи сосредоточилась — канарейка переквалифицировалась в орлицу. Маман говорила, что нужно научиться ставить цель, нужно стремиться к ней, правильно, но как? Беременность — убойный панч, железобетонный аргумент от сотворения мира, недаром ей Боб все уши про ребёнка прожужжал. А потом? Потом суп с котом.

На встрече возле гостиницы после многообещающего телефонного «мне нужно сказать тебе кое-что важное» Джи, сияя глазами актрисы Одри Хепбёрн, огрела новостью. Дик устоял, поскольку актриса была не первая, но разозлился и решил больше не миндальничать:

— Забей.

— Как забить? — Джи не ожидала.

— Да как хочешь. Хочешь — оставь, после в приют сдашь, хочешь — аборт сделай.

— Но ведь это твой ребёнок… Наш… — Детское лицо актрисы залилось слезами.

Она рыдала по-бабьи, подвывая, отчаянно жалея себя и незанятого, брошенного ребёнка.

И он повёлся. Что, если не обман? Тогда он как Лола — сволочь, предатель. Никогда. Он и так на мать похож — и внешне, и всё его заносит куда-то в погоне за призрачным счастьем.

Догонит, схватит за хвост — счастье есть, а радости нет. Снова в отрыв. Принцу по-любому обязаловка жениться, ну да, не селекционный экземпляр, король не одобрит, зато беременная, возможно, наследником. Если, конечно, не обман.

Успокойся… На салфетку… Давай так. Посмотрим, как будут развиваться события. Проведём все необходимые исследования. Если ребёнок мой — женюсь.

Откуда у неё эти слова взялись? Слетели с опухших губ птичьим щебетом:

— У меня завтра днюха. Приходи к двум. Никого не будет. Придёшь?

Ещё чего не хватало! Фу ты, щупленькая, взъерошенная, в жёлтеньком каком-то пальтишке, всхлипывает, будто свистит, одно сказать — канарейка.

— Диктуй адрес.

Обеденный стол

Насчёт дня рождения Джи тоже соврала. Только это не считается. Такое враньё не взаправдашнее, а подсознательное, ей Лот рассказывал. Она чуточку схитрила, потому что хотела удержать Дика, не дать ему уйти, поэтому ни в чём не виновата. Завтра они займутся любовью — вдруг с беременностью покатит. Если не покатит, тогда само собой, тогда делать нечего, досвидос. Тогда к Бобу можно вернуться, он-то никуда не делся. Главное — маман завтра будет на работе.