Мой экстракт был грубым, мутным. С токсичностью один и два десятых процента, что было рекордом для моего уровня, но для уровня Рины, вероятно, было чем-то вроде детского рисунка рядом с работой Рембрандта. Но этот экстракт был моим — мои руки варили его, моё тепло согревало склянку. И камень, получая мои капли, слышал мой голос, каким бы невнятным и корявым он ни был.

Рина спрашивала: ты пойдёшь коротким путём или длинным?

Нет, не так.

Рина спрашивала: ты ученик, который принимает чужие инструменты, или партнёр, который строит свои?

Горт стоял рядом, терпеливый, как всегда. Он видел обе склянки. Он видел мои руки, остановившиеся над плошкой. Он не спрашивал, потому что за последние недели научился различать моменты, когда я думаю, и моменты, когда мне нужна помощь.

Сейчас я думал.

— Горт, — сказал я. — Принеси мне чистую склянку и восковую пробку.

Он ушёл и вернулся через минуту. Я аккуратно перелил три капли из плошки в склянку. Укупорил. Подписал черепок: «Образец Рины. Ранг B-. Ферментация. Не использовать. Изучить».

Плошку я перевернул и прочитал надпись ещё раз.

«Он спрашивает, кто ты. Не отвечай серебром — ответь собой.»

Она знала, какой экстракт я возьму вечером. Она знала это ещё до того, как поставила плошку на ступень, потому что она не проверяла меня — она подтверждала то, что уже увидела во сне через Реликт, через ту самую вибрацию, в которой камень задавал мне вопрос, а я вместо серебра положил на него ладони.

Экзамен был сдан раньше, чем я узнал о нём.

Я убрал склянку на полку, рядом с термокамнями Наро. Рина, Наро, теперь я. Три человека, три поколения, три набора рук, и один камень, который спрашивал каждого из них одно и то же: кто ты?

И каждый отвечал по-своему.

Вечером я спущусь в расщелину с собственной склянкой. D-ранг.

А склянка Рины останется на полке не как трофей и не как запас — как обещание, что однажды я сварю такой же.

Горт стоял в дверях, ожидая.

— Партия пять, — сказал я. — Десять склянок. Стандартный протокол. Камень-индикатор на стенку.

— Знаю, — ответил Горт и ушёл к очагу.

Я остался у стола. Два экстракта стояли рядом — мой и её, и утренний свет Подлеска падал на них одинаково, не делая различий между грубым и совершенным.

Три капли. Выдох. Четыре секунды.

Камень впитал серебро и замолчал.

Я сидел на каменном полу камеры, скрестив ноги, и ждал. Грибы на стенах светились зеленовато-голубым, и в их свете бордовая поверхность Реликта казалась почти чёрной, с тусклым блеском, как свежий тромб на операционном столе. Сравнение не аппетитное, но точное, ибо камень был живым сгустком, и то, что текло внутри него, подчинялось законам, похожим на гемодинамику.

Ладони горели. Третий день подряд одно и то же: контакт оставлял покраснение, как термический ожог первой степени, только без волдырей. К утру проходило.

Я подождал ещё минуту, но камень молчал.

КУЛЬТИВАЦИЯ: Резонансный контакт (Реликт, Северный).

Протокол «Я здесь» — день 3/7.

Пульс Реликта: 19.5 -> 19.0 уд/мин (тренд снижения стабилен).

Паттерн: «Выжидание» (активный приём без ответной модуляции).

«Эхо Памяти»: 3/7. Фрагмент: ольфакторный — дым и мокрая кора. Кто-то разводил костёр у входа в расщелину. Давность: 30 лет.

Прогресс ко 2-му Кругу: 32.0 % -> 32.8 %.

Запах дыма я чувствовал секунд пять — семь. Он пришёл из ниоткуда и ушёл так же, оставив после себя ощущение, будто кто-то только что затушил костёр за моей спиной. Мокрая кора. Хвоя. Тяжёлый, маслянистый дым, какой бывает от сырых дров.

Кто-то сидел у входа и жёг костёр. Тридцать лет назад или больше. До Наро? После? Камень помнил, и его память была сенсорной, не визуальной: не картинки, а ощущения, впечатанные в породу, как отпечатки пальцев в свежую глину.

Я поднялся, убрал склянку за пазуху и начал подъём. Руки перехватывали верёвку привычно, ноги находили выступы без задержки. Восемнадцать минут вниз, шестнадцать наверх. С каждым днём подъём становился короче.

Тарек ждал наверху. Камни маскировки стояли на месте. Я проверил — ни один не сдвинут. Третий день подряд без инцидентов. Рина либо получила то, что хотела в прошлый раз, либо наблюдала другим способом.

— Чисто, — сказал Тарек.

— Вижу.

Мы пошли к деревне. Подлесок шуршал, равнодушный и живой.

…

Следующий день начался с Горта и закончился камнем.

Горт варил шестую партию. Десять склянок, стандартный протокол. Камешек-индикатор на стенке горшка показывал ровный янтарь. Я стоял у двери и смотрел на его руки — левая придерживала край через тряпку, правая мешала лопаткой — три оборота по часовой, пауза, три против. Лицо сосредоточенное, губы сжаты, взгляд переходит от камешка к жидкости и обратно. Ни одного лишнего движения.