Капилляр поднялся. Пробился через фундамент стены и добрался до поверхности.

Аномальная зона расширялась. Реликт лез наружу сантиметр за сантиметром. Успокоить его я мог, а спрятать получалось всё труднее с каждым днём.

Я вытер пятно рукавом, размазав субстанцию по камню. Потом поднялся и прошёл через ворота, чувствуя, как под подошвами, где-то глубоко, пульсирует чужое сердце.

…

Ночь пришла с тишиной, которая в Подлеске никогда не бывает полной — всегда что-то шуршит, потрескивает. Лес жил собственной жизнью, и человеческие часы для него ничего не значили.

Я сидел в мастерской за столом, склонившись над плошкой Рины. Три капли экстракта ранга В стояли в запечатанной склянке на полке, но сейчас меня интересовала сама плошка — глина, обжиг, форма. Рина лепила её руками. Следы пальцев видны на внутренней стороне, если повернуть к свету: узкие, длинные, с характерным нажимом указательного пальца левой руки. Плошка обожжена неровно, один бок темнее другого. Значит, Рина обжигала на открытом огне, а не в печи. Подземная лаборатория без гончарного круга и без настоящей печи. Всё ручное. Всё с нуля.

Двадцать три года.

Двадцать три года она жила под землёй одна, с камнем, который стал ей чем-то средним между пациентом и собеседником. Варила экстракты методом холодной ферментации, семьдесят два часа при восемнадцати-двадцати градусах, без единого колебания температуры. Выращивала грибы для освещения. Строила барьеры и фильтры. И за всё это время научилась сорока словам на языке, в котором я знал три.

Записал на черепке: «Рина варит не руками. Она варит временем. Холодная ферментация = терпение + абсолютный контроль среды. Мой метод горячий, быстрый, грубый. Её — медленный, точный, совершенный. Для воспроизведения нужен витальный катализатор ранга B+ и условия подземной лаборатории. Текущая база не пригодна».

Положил черепок рядом с плошкой. Потянулся, чувствуя, как затекла поясница от долгого сидения.

Стук.

Тихий, торопливый, костяшками пальцев по дереву. Я встал, открыл дверь.

Дейра. Одна из беженок Мшистой Развилки — молодая женщина лет двадцати пяти, которую Аскер поставил следить за Фергом в ночные смены. Лицо белое.

— Лекарь, — сказала она. Голос ровный, но руки, сжимавшие край шали на плечах, подрагивали. — Он говорит.

Я схватил сумку и пошёл за ней. Дейра шагала быстро, почти бежала, и мне пришлось ускориться, чтобы не отстать. Мимо дома Кирены, мимо колодца, мимо обугленного корня в центре деревни к дому Старосты.

Подвал. Низкая дверь, лестница из шести ступеней вниз.

Ферг лежал на соломе в углу подвала. Глаза открыты, но зрачки расфокусированы: он смотрел куда-то сквозь потолок, сквозь балки перекрытия, сквозь камень и грунт, туда, где на глубине двадцати метров и в трёхстах метрах горизонтально лежал бордовый камень. Каналы-резонаторы на его руках пульсировали.

Я опустился на колени рядом и активировал «Резонансную Эмпатию». Поток информации пришёл мгновенно, и первое, что я понял: Ферг не бредил. Его сознание здесь, в этом теле, но голосовые связки принадлежали не ему — что-то использовало их как инструмент, настраивало, пробовало, находило нужную частоту. Как радист, подключившийся к чужому передатчику.

Ферг шевельнул губами.

Я наклонился ближе.

Звук вышел хриплый, скрежещущий, как будто горло не использовалось месяцами. Его связки атрофировались, слизистая пересохла, и то, что вырвалось из них сейчас, больше напоминало скрип несмазанного шарнира.

Одно слово.

Четыре слога, ударение на третий, вибрирующий «р» с придыханием в конце. Я узнал его мгновенно, ведь это тот самый звук, который камень показал мне на четвёртый день протокола через «Эхо Памяти». Низкий мужской голос, произнёсший его трижды, как молитву.

У меня зашевелились волоски на голове. Совпадение было абсолютным. Интонация, ритм, длительность каждого слога — всё то же самое, что я слышал внутри собственной головы два дня назад, сидя перед камнем в расщелине. Ферг произнёс чужое слово чужим голосом, используя собственные связки как мембрану динамика.

Я достал черепок из сумки и записал слово фонетически, рядом с тем, что записал после четвёртого ритуала. Совпадение полное.

Ферг замолчал. Я ждал, считая секунды. Пять. Десять. Пятнадцать.

На восемнадцатой секунде его губы шевельнулись снова.

Второе слово — короче первого, два слога, с мягкой «л» в начале и долгой гласной на конце. Тон другой: первое слово звучало как обращение, повторяемое из раза в раз. Второе как утверждение. Или как имя.

Кузнец выдохнул. Глаза закрылись. Каналы-резонаторы на руках погасли медленно, как угольки, которые задули. Дыхание выровнялось. Он уже спал.

Я записал второе слово под первым. Два слова на черепке, и между ними тире, как между двумя элементами формулы, связь которых я пока не мог определить.