Я достал черепок и заострённую палочку. Запись номер шесть в моей библиотеке:

Контактный нагрев. Резонансная стимуляция. Ограничения: 3 мин для культур (истощение среды), 6 % контура на мин экстракции. Суммарный ресурс: ~30 мин/день. Применение: ускоренный рост плесени, мягкая экстракция гликозидов, прижигание ран (теоретич.), активация ингредиентов без огня.

Горт стоял у двери и смотрел на меня. Я не слышал, когда он вошёл, но по его лицу понял, что стоит давно. Он держал в руках миску с водой и тряпку, и застыл на полушаге, глядя, как кора размягчается в моей ладони без видимой причины.

— Это новое, — сказал он.

— Да.

— После той ночи. После пня.

— Да, — повторил я. — Многое изменилось.

Горт кивнул. Поставил миску на стол, подошёл и молча посмотрел на горшок с плесенью, потом на кору в моей руке, потом на черепок с записью. Я видел, как он складывает факты — медленно, обстоятельно, без той скорости, к которой я привык в прежней жизни, зато без ошибок.

— Бульон будет чаще, — сказал он.

— Каждые два дня. Если я буду стимулировать культуру раз в сутки.

Горт снова кивнул, потом его лицо изменилось. Он работал в мастерской каждый день. Он знал, сколько бульона осталось, и знал, что его не хватит, и считал дни, как я считал пульс — непрерывно, фоном, в каждую свободную секунду.

— Горт, — сказал я, и он посмотрел на меня, ожидая. — Из красных. Что Лайна передала?

Лицо снова стало неподвижным.

— Женщина перестала дышать двадцать минут назад. Лайна пыталась, но сердце не запустилось. Кирена уже понесла тело к костру.

Я закрыл глаза. Через «Эхо» потянулся к загону. Два витальных контура вместо трёх — слабые, неровные, но живые. У третьего — пустота, остывающий след на соломенной подстилке, который через час растворится без следа.

Сорок два.

— Перевяжи Брана, — сказал я, открывая глаза. — Скажи ему, чтобы не поднимал больше пятнадцати килограмм. Если ребро сломается повторно, осколок может пробить плевру, и тогда у нас будет ещё один пациент, которого я не смогу вылечить без хирургических инструментов.

Горт взял миску и ушёл. Дверь закрылась, и я остался один в мастерской, в запахе плесени и угля, и смотрел на горшок Наро, который тускло поблёскивал в свете кристалла.

Сорок два — число, которое ещё вчера было сорок три, а позавчера сорок пять.

Я встал, убрал черепок на полку, проверил температуру бульона в склянках прикосновением и вышел к пациентам.

…

Тарек вернулся на шесть часов раньше, чем должен был.

Я услышал его по звуку шагов. Потом раздались голоса — не один, а несколько — тихие, измученные, с той вязкой хрипотцой, которая появляется у людей, долго идущих без воды.

Я стоял у загона, проверяя двух оставшихся красных, когда крикнул дозорный с восточной вышки:

— У ворот! Тарек! И с ним… люди!

Я поднялся на стену раньше Аскера. Лестница, приставленная к внутренней стороне частокола, скрипнула под ногами, и я схватился за верхнее бревно, подтягиваясь, пока не увидел то, что было снаружи.

Тарек стоял в тридцати шагах от ворот, и по тому, как он держал оружие я понял: он не привёл врагов. За ним, нет, не за ним, а вокруг него, потому что он выстроил их полукругом, прикрывая тыл.

Три женщины. Одна из них с животом, таким большим, что первая мысль была: как она вообще прошла лесную тропу? Третий триместр, не меньше тридцати четырёх недель, если судить по объёму. Она стояла, широко расставив ноги, прижимая обе руки к пояснице, и по её лицу текли не слёзы, а пот — густой, обильный, смешанный с грязью.

Старик с провалившимися щеками, седые клочья волос на облезлой голове. Он сидел на земле, привалившись к стволу дерева, и не пытался встать. Двое детей — мальчик и девочка, восемь-десять лет, стояли рядом с ним, вцепившись друг в друга и смотрели на стену снизу вверх глазами, в которых не было ни страха, ни надежды, а только усталость.

И мужчина — крупный, сутулый, с девочкой на руках. Девочка не шевелилась. Голова свесилась набок, рука болталась, как у тряпичной куклы. Мужчина стоял ровно и смотрел на ворота, и в его взгляде я прочитал то, что видел сотни раз в приёмных покоях скорой помощи — абсолютную, каменную решимость человека, который дошёл до точки и не собирается делать ни шага назад.

Я включил витальное зрение.

«Эхо структуры» развернулось веером, накрывая всех семерых, и информация хлынула, как хлещет вода из прорванной трубы.

Мужчина с девочкой. Его кровь чистая, ритмичная, без единого следа мицелия. Природная резистентность, как у Брана: есть такие люди, один на сорок-пятьдесят, у которых иммунная система распознаёт споры Мора и уничтожает их до прорастания. Он здоров безусловно, независимо от того, сколько дней нёс на руках ребёнка, чья кровь была совсем другой.