Сейчас она напомнила мне маленькую Полли из Бреттона: обидчивую и раздражительную.

– Если бы доктор Джон нравился мне так, что была бы готова умереть от своего чувства, даже это не дало бы права нарушить ваше молчание, Люси Сноу, – горячо возразила Полина. – Вы это знаете, как и то, что стали бы презирать меня, утрать я самообладание и начни ныть.

– Верно, потому что не считаю достойными уважения тех, кто хвастает победами или жалуется на поражения. Но вас, Полина, искренне готова выслушать, так что поведайте все, что считаете нужным, так что прошу вас.

– Вы любите меня, Люси?

– Да, Полина, люблю.

– А я люблю вас. Общение с вами мне всегда доставляло радость, даже в детстве, когда была непослушной, надоедливой девочкой. Мне так нравилось тогда обрушивать на вас свои капризы и прихоти, а сейчас хочется доверять тайны. Так что слушайте, Люси.

Полина прислонилась плечом к моей руке, но не так, как почтенная госпожа Фэншо: без напора и навязчивости.

– Несколько минут назад вы спросили, получали ли мы известия от Грэхема во время путешествия, и я ответила, что пришло два деловых письма для папы. Это правда, но далеко не полная.

– Что-то утаили?

– Схитрила и уклонилась от прямо ответа, а сейчас хочу открыть всю правду. Уже темнеет, и в темноте легче говорить откровенно. Папа часто позволяет мне самой открывать почтовый ящик и отдавать ему корреспонденцию. И вот однажды, примерно три недели назад, среди дюжины писем, адресованных месье Бассомпьеру, оказалось одно, адресованное мисс Бассомпьер. Я сразу его заметила, потому что почерк показался знакомым. Хотела было уже сказать: «Папа, вот еще одно письмо от доктора Бреттона», – однако слово «мисс» лишило дара речи. Я впервые получила письмо от джентльмена. Наверное, надо было сразу показать его папе, попросить открыть и прочитать первым, но я не смогла. Папины идеи относительно меня хорошо известны: он забывает, сколько лет его дочери, и все еще считает школьницей, не осознавая, что остальные видят во мне взрослую, достигшую расцвета девушку, – поэтому со странным смешением чувств – смущения, стыда и неописуемого трепетного ожидания – я отдала папе его двенадцать писем, целое стадо овец, а себе оставила одно-единственное. Во время завтрака оно лежало у меня на коленях и вызывало почему-то странное ощущение двойственности существования: ребенка в глазах дорогого родителя и взрослой – в собственных. Выйдя из-за стола, я поднялась к себе, для безопасности заперла дверь на ключ и принялась изучать свое сокровище, не сразу решившись вскрыть конверт. Хорошо защищенную крепость не возьмешь мгновенным штурмом: она требует длительной осады и хорошо обдуманных действий. Почерк Грэхема похож на него самого, очерчен так же решительно и в то же время мягко, как и печать: чистая, четкая и круглая – вовсе не небрежное пятно воска, а полноценная, прочная, уверенная капля и красивый ясный отпечаток, – а внутри прячутся вовсе не оскорбляющие зрение острые углы неровных букв. Вам известен его автограф?

– Приходилось видеть. Продолжайте.

– Печать показалась слишком красивой, чтобы просто сломать, и я аккуратно вырезала ее ножницами, но читать начала не сразу: искры в бокале так красивы, что захотелось еще немного полюбоваться, прежде чем попробовать напиток. В этот момент внезапно вспомнила, что перед завтраком не помолилась: услышала, что папа спускается немного раньше, чем обычно, и, чтобы не заставлять его ждать, едва одевшись, поспешила в утреннюю комнату, – подумав, что молитву можно немного отложить. Кто-то скажет, что надо было прежде послужить Богу, а уже потом человеку, но не думаю, что это такой уж грех. Внутренний голос заявил, что мною двигало не дочернее чувство, а какое-то другое. Оно-то и заставило помолиться, прежде чем осмелиться прочитать то, что так хотелось прочитать: отказать себе в исполнении желания, чтобы прежде исполнить долг. Такие импульсы владели мной с раннего детства. Я отложила письмо и помолилась, закончив обращение к Господу горячей клятвой: что бы ни случилось, не причинять папе огорчений и, думая о других, не забывать о нем. Стоило лишь подумать о подобной возможности, стало так больно, что я заплакала, но все же почувствовала, что папе все равно придется узнать правду и научиться ее принимать.

Я прочитала письмо. Говорят, что жизнь полна разочарований, но меня таковое не постигло. Сердце мое не просто колотилось, а трепетало, дрожало, словно приникшее к роднику мучимое жаждой существо. Живительный источник оказался щедрым: полноводным и восхитительно чистым. В золотистой его глубине я увидела лишь отражение солнца, но ни соринки, ни мошки, ни травинки, ни чего-либо еще постороннего.

Говорят, кому-то жизнь приносит много боли. Доводилось читать биографии путников, переходивших от страдания к страданию. Надежда летела перед ними слишком быстро, не приближаясь и не задерживаясь настолько, чтобы можно было ее схватить. Пахари сеяли в слезах и не могли убрать урожай в радости, так как колосья уничтожали паразиты или губила буря. Увы! Некоторые из этих страдальцев встречали зиму с пустыми закромами, гибли от голода и нужды во тьме и стуже.

– Была ли их вина, Полина, в том, что они умерли так, как вы говорите?

– Не всегда. Некоторые проявляли старание и даже настойчивость. Я же не настойчива и не очень хороша, однако Господь позволил расти в тепле, уюте и любви: окруженной защитой, заботой, вниманием и лаской дорогого папы, – а теперь… теперь наступает новое счастье: Грэхем любит меня.

Сокровенные слова прозвучали хоть и просто, но так весомо, что мы обе надолго умолкли, но потом я тихо спросила:

– Знает ли об этом ваш отец?

– Грэхем относится к папе с глубоким уважением, но признался, что пока не осмелился заговорить на эту тему, решив, что сначала должен убедиться в собственной состоятельности: прежде чем предпринимать определенные шаги, счел необходимым узнать, как отношусь к нему я.

– И что же вы ответили?

– Ответила коротко, но отказом не оскорбила, и все же едва не дрожала от страха, что ответ получится слишком сердечным: Грэхем так привередлив. Переписывала трижды, всякий раз сдерживая пыл и оттачивая слог, пока наконец не довела письмо до состояния немного приправленной сахаром льдины. Только тогда отважилась запечатать и отправить.

– Великолепно, Полина! Интуиция вас не обманула: вы понимаете доктора Бреттона.

– Но меня терзает вопрос: что же делать с папой?

– Не делайте ничего: просто ждите, – но не продолжайте переписку до тех пор, пока не получите одобрение месье Бассомпьера.

– А это возможно?

– Время покажет. Ждите.

– Доктор Бреттон прислал еще одно письмо: поблагодарил за спокойный лаконичный ответ, – но я опередила ваш совет и сообщила, что, хотя чувства мои остаются прежними, без папиного позволения продолжать переписку не могу.