– Отлично! Несомненно, вы мыслили так же четко, как я сейчас. Блуждания завели вас в точку, противоположную пансионату. Возле церкви бегинок, под дождем и ветром, в полной темноте, вы потеряли сознание и упали. Священник пришел на помощь, а потом, как известно, подоспел и доктор. Вдвоем мы нашли фиакр и привезли вас сюда. Несмотря на почтенный возраст, отец Силас сам принес вас в гостиную, уложил на диван и наверняка остался бы рядом до первых признаков улучшения, да и я тоже, но, как назло, нас обоих срочно затребовали к тому умирающему пациенту, которого я недавно оставил. Следовало исполнить непреложный долг: последний визит доктора и обряд священника. Без промедлений. Мы с отцом Силасом отправились к больному, матушка проводила вечер у знакомых, и вас поручили Марте, оставив указания, которые она, судя по всему, успешно выполнила. Итак, вы католичка?

– Пока нет, – ответила я с улыбкой. – Только не говорите отцу Силасу, где я живу, не то он постарается обратить меня в свою веру, однако при встрече передайте, пожалуйста, глубокую благодарность. Если когда-нибудь разбогатею, непременно пожертвую деньги на благотворительность. Смотрите, доктор Джон, ваша матушка просыпается. Пора распорядиться, чтобы принесли чай.

Грэхем позвонил в колокольчик, а когда миссис Бреттон выпрямилась в кресле – негодуя на себя за уступку природе и намереваясь решительно отрицать, что спала хотя бы минуту, – с улыбкой пошел в наступление:

– Баюшки-баю, мама! Поспите еще. Во сне вы – сама невинность.

– Во сне, Джон Грэхем! О чем ты? Сам знаешь, что я никогда не сплю днем: может, забылась на пару минут, вот и все.

– Да-да, конечно! Нежное прикосновение серафима, легкая дремота феи. Мама, в подобных случаях вы всегда напоминаете мне Титанию [162] .

– А все потому, что сам ты невероятно похож на Боттома [163] .

– Мисс Сноу, вам когда-нибудь приходилось слышать что-нибудь подобное остроумию моей матушки? Это самая находчивая женщина среди представительниц своего возраста и габаритов.

– Приберегите комплименты для себя, сэр, и не забудьте о собственных размерах, которые тоже заметно тяготеют к увеличению. Люси, правда, мой сын похож на Джона Булля [164] в молодости? Раньше был худым, как угорь, а теперь начинает приобретать драконовскую тяжеловесность – комплекцию любителя стейков. Осторожнее, Грэхем! Если растолстеешь, отрекусь от тебя.

– Не верю! Скорее уж от самой себя! Я в ответе за благополучие старушки, Люси. Она высохнет в зеленой и желтой меланхолии, если вдруг утратит шесть с лишним фунтов порока в качестве объекта ежедневных нотаций. Они наполняют жизнь смыслом, поддерживают дух!

Мать и сын стояли лицом к лицу по обе стороны камина. Реплики звучали не очень ласково, однако взгляды щедро искупали словесную перепалку. Не оставалось сомнений, что главное сокровище миссис Бреттон таилось в груди сына, где билось драгоценное сердце. Что же касается Грэхема, то сыновняя любовь уживалась в его душе с другой привязанностью, а поскольку новое чувство родилось недавно, именно оно получило львиную долю внимания. Джиневра, Джиневра! Догадывалась ли уже миссис Бреттон, к чьим ногам молодой идол возложил свое сердце? Смогла бы одобрить выбор? Этого я не знала, однако предполагала, что если бы она увидела, как мисс Фэншо обращается с Грэхемом, как манипулирует холодностью и кокетством, неприязнью и обольщением; если бы ощутила испытанную сыном боль; если бы, подобно мне, заметила, как подавляются его благородные чувства, как получает незаслуженное признание и предпочтение тот, кто превратился в инструмент его унижения, – тогда, несомненно, миссис Бреттон провозгласила бы Джиневру слабоумной или развращенной особой, если не той и не другой сразу. И я бы с ней согласилась.

Второй вечер прошел так же мило, как первый. Даже еще приятнее. Мы наслаждались спокойной беседой. О давних неприятностях не упоминали, предпочитая укрепить знакомство. Я чувствовала себя легче, свободнее, уютнее. Той ночью не заснула в слезах, как обычно, а спустилась в страну видений по тропинке, вьющейся среди приятных мыслей.

В первые дни моего пребывания в доме Бреттонов Грэхем ни разу не присел рядом, не остановился напротив во время привычных хождений из конца в конец гостиной. Он никогда не выглядел задумчивым или больше, чем обычно, погруженным в себя. Однако я помнила о мисс Фэншо и ждала, что рано или поздно заветное имя сорвется с осторожных губ. Держала уши и мозг в постоянной готовности к болезненной теме, хранила под рукой терпение и регулярно пополняла запас сочувствия, чтобы в нужную минуту рог изобилия мог излиться во всей полноте. Наконец однажды, после недолгой внутренней борьбы, которую я заметила с уважением, доктор Джон отважился заговорить о главном. Тема была обозначена деликатно, едва ли не анонимно.

– Слышал, что ваша подруга проводит каникулы в путешествии.

«Да уж, подруга!» – подумала я, однако возражать не стала: пусть называет как хочет, а я буду думать по-своему. Подруга так подруга. И все же ради эксперимента не удержалась от вопроса: кого он имел в виду?

Доктор Джон присел к моему рабочему столу, взял в руки клубок ниток и начал машинально разматывать.

– Джиневра – мисс Фэншо – отправилась на юг Франции вместе с супругами Чолмондейли?

– Верно.

– Вы с ней переписываетесь?

– Вас изумит то обстоятельство, что я ни разу не задумалась о подобной привилегии.

– А вы видели написанные ею письма?

– Да, несколько. Все были адресованы дяде.

– В них наверняка нет недостатка в остроумии и наивности. В душе мисс Фэншо так много живости и так мало хитрости.

– Месье Бассомпьеру она пишет достаточно обстоятельно: тот, кто платит, имеет право знать все.

(На самом же деле послания Джиневры богатому родственнику обычно представляли собой деловые документы – недвусмысленное требование денег.)