– А затем, разумеется, так и не оценив украшение, снимала его и возвращала?

– Нет. Для такого оскорбления она слишком великодушна. Делала вид, что забыла о моем подношении, и забирала его с благородным спокойствием и легкой рассеянностью. Разве в подобных условиях согласие принять подарки можно считать благоприятным симптомом? Даже если бы я преподнес все свое состояние и мисс Фэншо приняла дар, ее неспособность к корыстным соображениям настолько очевидна, что я не осмелился бы предположить, что подобная сделка продвинула меня хотя бы на шаг.

– Доктор Джон, – начала я, – любовь слепа…

В этот момент в глазах моего собеседника вспыхнул тонкий голубой луч, напомнивший о прежних днях и его юношеском портрете. Почему-то вдруг подумалось, что по крайней мере часть высказанной веры в наивность мисс Фэншо искусственна. Не исключено, что, несмотря на страсть к ее красоте, оценка слабостей менее ошибочна и более проницательна, чем представляется в речи. Но ведь взгляд мог оказаться обманчивым или, в лучшем случае, вызвать мимолетное впечатление. И все же – обманчивый или искренний, воображаемый или настоящий – этот взгляд положил конец разговору.

В Террасе я оставалась в течение двух недель после окончания каникул. Отсрочку организовала добрая миссис Бреттон. В один прекрасный день ее сын вынес вердикт: «Люси еще недостаточно окрепла, чтобы вернуться в пещеру пансионата», – и она тут же отправилась на рю Фоссет, побеседовала с директрисой и убедила ее в необходимости продолжительного отдыха и перемены обстановки, без которых полное выздоровление невозможно. За этим, однако, последовал неожиданный и не самый приятный знак внимания – визит вежливости самой мадам Бек.

Однажды любезная леди действительно отправилась на прогулку в фиакре и заехала так далеко, что прибыла в шато собственной персоной. Полагаю, ей просто захотелось посмотреть, где обитает доктор Джон. Судя по всему, особняк с благородным интерьером превзошел все ее ожидания. Она пылко восхваляла все, что видела, при этом назвав голубую гостиную une piece magnifique [165] ; многословно поздравляла меня с обретением tellement dignes, aimables et respectables [166] друзей; ловко направила комплимент в мой адрес, а когда с работы вернулся доктор Джон, бросилась к нему с невероятной живостью и рассыпалась фейерверком быстрой речи, сияющей искрами восторга относительно шато madame sa mere – la digne chatelaine [167] . Не забыла восхититься и его внешностью – действительно цветущей, а в тот момент дополнительно украшенной добродушной, хотя и чуть насмешливой, улыбкой, с которой он всегда слушал стремительный, цветистый французский язык мадам. Короче говоря, в тот день мадам Бек предстала в наилучшем виде, явив собою живое огненное колесо комплиментов, восторженных восклицаний и любезностей. Из вежливости, а также чтобы задать несколько вопросов относительно школьных дел, я проводила мадам до экипажа и заглянула в окно, когда она уже устроилась на сиденье и дверь закрылась. Какая огромная перемена произошла за один лишь краткий миг! Только что искрившаяся остроумием, сейчас властительница выглядела суровее судьи и мрачнее мудреца. Странная особа!

Вернувшись, я осмелилась поддразнить доктора Джона относительно неравнодушия мадам. Как же он смеялся! Каким весельем сияли глаза, когда он вспоминал вычурные выражения и повторял некоторые фразы, забавно и точно передавая быструю, плавную французскую речь! Он обладал превосходным чувством юмора и составлял лучшую на свете компанию – в тех случаях, когда хотя бы на несколько минут мог забыть о мисс Фэншо.

Говорят, что ослабленным людям полезно находиться на спокойном мягком солнце: якобы это придает жизненные силы. Пока маленькая Жоржетта Бек выздоравливала после болезни, я часто брала ее на руки и часами гуляла по саду вдоль стены, увитой зреющим на южном солнце виноградом. Ласковые лучи исцеляли маленькое бледное тельце так же успешно, как наполняли соком свисающие грозди.

Существуют человеческие характеры – ласковые, теплые и доброжелательные, – в чьем сиянии слабому духом так же полезно жить, как слабому телом – нежиться в лучах полуденного солнца. К числу этих редких натур, несомненно, принадлежали доктор Бреттон и его матушка. Они любили распространять счастье, точно так же как некоторые любят причинять несчастье, и делали это инстинктивно: без шума и практически неосознанно. Возможность доставить радость ближнему возникала спонтанно. Каждый день моей жизни в доме осуществлялся какой-нибудь маленький план, неизменно венчавшийся приятным финалом. Несмотря на огромную занятость, доктор Джон находил время, чтобы сопровождать нас с миссис Бреттон на каждой небольшой прогулке. Не понимаю, как ему удавалось справляться с многочисленными вызовами, однако, умело их систематизируя, он умудрялся ежедневно выкраивать свободное время. Я часто видела Грэхема утомленным, но редко изможденным и никогда – раздраженным, сбитым с толку или подавленным. Все его действия отличались легкостью и грацией непобедимой силы, жизнерадостной уверенностью неистощимой энергии. Благодаря его заботам за две счастливые недели мне удалось познакомиться с Виллетом, его окрестностями и жителями ближе, чем за предшествующие восемь месяцев. Он показывал достопримечательности, о которых прежде доводилось лишь слышать; с увлечением сообщал интересные и полезные сведения. Никогда не считал за труд что-то мне рассказать, а уж я точно не ленилась слушать! Он не умел рассуждать холодно и туманно, редко обобщал, никогда не пустословил, но, казалось, любил милые подробности почти так же, как я, умел наблюдать за характерами, причем не поверхностно. Эти черты сообщали его речи особый интерес, а умение говорить непосредственно от себя, не занимая и не воруя из книг то сухой факт, то стертую фразу, то тривиальное мнение, придавало высказыванию свежесть столь же желанную, сколь и редкую. На моих глазах богатая личность раскрывалась в новом свете, переживала новый день, возвышалась вместе с благородным рассветом.

Миссис Бреттон обладала щедрым запасом доброжелательности, однако Грэхем владел сокровищем более щедрым. Сопровождая его в поездках в Нижний город – бедный перенаселенный квартал, – я с удивлением обнаружила, что там мой спутник выступал не только в роли врача, но и в роли филантропа: привычно, жизнерадостно, ни на миг не задумываясь о благородстве своей миссии, строил среди бедняков мир активного добра. Эти люди любили своего доктора Джона и приветствовали с неизменным энтузиазмом.

Но пора остановиться. Нельзя превращаться из справедливого рассказчика в пристрастного панегириста. Отлично сознаю, что Грэхем Бреттон был безупречен ничуть не больше, чем я сама. Человеческая слабость проявлялась на каждом шагу: не проходило ни часа, а может, и нескольких минут общения с ним, чтобы в поступке, слове или взгляде не промелькнуло что-то не от Бога. Богу не свойственно ни болезненное тщеславие доктора Джона, ни легкомыслие. Всевышний не смог бы состязаться с ним во временной забывчивости обо всем, кроме настоящего: в мимолетной страсти к сиюминутному, проявленной не грубо, в потворстве материальным прихотям, – но эгоистично, отречением от всего, что могло лишить пищи мужское самолюбие. Он с восторгом кормил это прожорливое чудище, не задумываясь о цене пропитания и не заботясь о жертвах, принесенных ради его благополучия.

Прошу читателя заметить кажущееся противоречие двух образов Грэхема Бреттона – общественного и личного, внешнего и внутреннего. В первом, общественном описании, он предстает человеком, не помнящим о себе, скромным в проявлении энергии и честным в ее приложении. Во втором, домашнем портрете, присутствует сознание собственной ценности, удовольствие от почитания, некоторое безрассудство в возбуждении чувств и некоторое тщеславие в их получении. Оба изображения верны.

Было почти невозможно угодить доктору Джону тихо и незаметно. Напрасно вы думали, что изготовление какой-нибудь предназначенной ему вещицы прошло незамеченным и, подобно другим мужчинам, он воспользуется ею, когда получит в готовом виде, даже не спросив, откуда она взялась. Совершенно неожиданно Грэхем изумлял парой остроумных замечаний, свидетельствующих о том, что он следил за работой с начала и до конца, не только уловив момент зарождения замысла, но и отметив его развитие и завершение. Ему нравилось, когда за ним ухаживали: удовольствие сияло во взоре и играло в улыбке.