– Можно подумать, меня это интересует! – отозвалась миссис Бреттон.

– Увы! Таков мой жестокий жребий! – вздохнул сын. – Ни у одного другого мужчины нет столь же бесчувственной матери, которая даже не думает о катастрофе под названием «сноха».

– Если и не думаю, то вовсе не потому, что такая катастрофа не висит у меня над головой. Вот уже десять лет ты меня регулярно пугаешь: «Мама, я скоро женюсь!» – а воз и ныне там.

– Но, мама, рано или поздно это случится. Внезапно, когда вы забудете об опасности, выйду, подобно Иакову, Исаву или какому-нибудь другому патриарху, и выберу себе жену. Причем не исключено, что из дочерей этой земли.

– На свой страх и риск, Джон Грэхем! Вот и все.

– Матушка хочет, чтобы я остался старым холостяком. Но только посмотрите на это чудесное создание в голубом атласном платье, с искрящимися, словно шелк, светло-каштановыми волосами. Разве вы, мама, не гордились бы, если бы однажды я привел эту богиню домой и представил вам как младшую миссис Бреттон?

– Привести богиню в Террасу не удастся: маленькое шато не выдержит двух хозяек, особенно если вторая окажется такого же роста, объема и величия, как эта грандиозная кукла из дерева, воска, лайки и атласа.

– Но, мама, она же замечательно заполнит ваше синее кресло!

– Заполнит мое кресло? Не потерплю чужеземную узурпаторшу! Для нее это кресло станет роковым. Но тише, Джон Грэхем! Закрой рот и продолжай смотреть.

Во время этого забавного спора зал, который показался мне полным, продолжал принимать группу за группой до тех пор, пока полукруг перед сценой от пола до потолка не превратился в плотную массу голов. Сцена – точнее, временный подиум, – еще полчаса назад совершенно пустая, теперь наполнилась жизнью. Вокруг двух установленных в центре роялей собралась стайка девушек, студенток консерватории. Я наблюдала за их появлением, пока Грэхем обсуждал с матушкой красавицу в голубом атласе, и с интересом следила за процессом их расстановки. Девичьим войском командовали два знакомых джентльмена. Один, артистического вида господин с бородой и длинными волосами, был знаменитым пианистом и главным преподавателем музыки в Виллете. Дважды в неделю он являлся в пансионат мадам Бек, чтобы позаниматься с теми немногими ученицами, чьи родители были достаточно богаты, чтобы позволить дочерям привилегию его уроков. Звали его месье Жозеф Эммануэль, и он доводился месье Полю сводным братом. Этот яркий персонаж также фигурировал на сцене.

Месье Поль чрезвычайно меня забавлял. Глядя на него, я улыбалась. Стоя на сцене на виду у огромного зала, переставляя, успокаивая, удерживая в благоговейном страхе около сотни молодых леди, он чувствовал себя в своей стихии, а главное – держался вполне серьезно: энергичный, решительный, абсолютно уверенный в себе. И все-таки что он здесь делал? Какое отношение имел к музыке и консерватории, если не мог отличить одну ноту от другой? Я знала, что в этот зал его привела исключительно любовь к публичности и власти – не оскорбительная только благодаря простительной наивности. Скоро стало ясно, что брат находится в его руках – точно так же, как сами девушки. Что за маленький ястреб этот месье Поль! Едва на сцене появились известные певицы и музыканты, подобный комете профессор закатился. Знаменитости оказались для него невыносимыми: не в силах затмить их сияние, он ретировался.

Теперь все было готово к началу концерта. В зале пустовала лишь одна ложа – подобно лестнице и двери, задрапированная алой тканью, с мягкими диванами по обе стороны от торжественно накрытых балдахином королевских кресел.

Но вот прозвучал сигнал, двери распахнулись, публика дружно поднялась с мест, оркестр заиграл, и под торжественное хоровое пение вошли король и королева Лабаскура в сопровождении придворных.

До этой минуты мне еще не приходилось видеть высочайших особ, поэтому нетрудно понять, до какой степени я напрягала зрение, чтобы рассмотреть эти экземпляры европейского самодержавия. Но какого бы властителя вы ни увидели впервые, непременно ощутите смутное, граничащее с разочарованием удивление оттого, что самодержец не восседает на троне, увенчанный короной и снабженный скипетром. С нетерпением ожидая выхода короля и королевы, увидев военного средних лет и довольно молодую даму, я почувствовала себя обманутой, но в то же время довольной.

Отлично помню его величество – лет пятидесяти, немного сутулого, начинающего седеть. Ни одно другое лицо не напоминало его ни чертами, ни выражением. Мне не доводилось ни читать, ни слышать о характере и привычках короля. Поначалу словно прорезанные стальным стилетом иероглифы на лбу, вокруг глаз и губ глубоко озадачили, но вскоре, однако, я если не поняла, то почувствовала, значение этих нерукотворных знаков: на виду у своего народа сидел тайный страдалец – нервный, меланхоличный. Глаза его созерцали появление известного призрака: привычно ждали прихода и исчезновения самого странного фантома – ипохондрии. Возможно, в эту минуту он видел ее на сцене, перед собой, среди блестящей толпы. Ипохондрия обладает свойством вставать среди людского множества – темная, как рок, бледная, как болезнь, всесильная, как сама смерть. Напрасно ее друг и жертва мечтает о минуте счастья. «Нет, – говорит она, – я иду». Замораживает кровь в жилах, омрачает свет в глазах.

Кто-то может сказать, что глубокие морщины на королевском лбу появились из-за тяжести иностранной короны; кто-то вспомнит рано пережитую тяжелую утрату. Возможно, и то и другое справедливо, однако главный виновник несчастья – самый мрачный враг человечества: природная, органическая меланхолия. Королева, его супруга, это знала. Мне показалось, что отражение горя мужа тенью лежало на добром лице. Эта дама выглядела мягкой, задумчивой, элегантной. Ее трудно было назвать красивой, так как она ничем не напоминала недавно описанных особ великолепного достоинства и мраморных чувств. Фигура ее хоть и отличалась изяществом, но черты, достаточно изысканные, слишком откровенно напоминали о правящих династиях и королевских родословных, чтобы, безусловно, радовать глаз. В настоящий момент лицо выражало довольство, однако вы не могли не сопоставить его с известными картинами, где подобные черты демонстрировали иное выражение, будь то слабость, чувственность или хитрость. Глаза королевы, однако, принадлежали ей одной, и в них отражался божественный свет доброты, жалости и сочувствия. Она представала не высочайшей особой, а леди – милой, любящей, благородной. Рядом с ней, облокотившись на колени матери, сидел сын – принц Лабаскура и юный герцог Дидонно. В течение вечера я несколько раз видела, как ее величество смотрела на монарха и, заметив мрачную отстраненность мужа, пыталась вернуть его к действительности, обратив внимание на ребенка. Она часто наклонялась к сыну, чтобы расслышать, что он говорит, и тут же передавала слова отцу. Угрюмый король вздрагивал, выслушивал, коротко улыбался и, едва добрый ангел замолкал, тут же снова погружался в меланхолию. Печальное и знаменательное зрелище, не менее полное смысла оттого, что ни аристократия, ни почтенная буржуазия Лабаскура не чувствовали этой особенности. Я не видела в зале ни единого грустного или растроганного лица.

Вместе с королем и королевой в ложу вошли придворные, включая двух-трех иностранных послов, а вслед за ними появились самые знатные из живущих в Виллете чужеземцев. Они-то и завладели алыми диванами. Дамы сели, а большинство мужчин остались стоять. Их черный ряд на втором плане составил контрастный фон для яркого великолепия, однако и само это великолепие не выглядело однородным, а изобиловало цветами и оттенками. Середину занимали матроны в бархате и атласе, в перьях и драгоценностях. Скамейки в первом ряду, по правую руку от ее величества, были предоставлены исключительно девушкам – цветам (возможно, правильнее сказать «бутонам») аристократии Виллета. Здесь вы бы не увидели ни драгоценностей, ни пышных головных уборов, ни бархатных волн, ни шелкового блеска. Девичьим войском командовали чистота, простота и воздушная грация. Скромно причесанные юные головки, изящные юные фигурки. Вот написала «изящные», но это неправда, поскольку некоторые девицы шестнадцати-семнадцати лет от роду сложены даже щедрее полных двадцатипятилетних английских дам. Итак, прекрасные фигуры в белых, бледно-розовых или нежно-голубых туалетах навевали мысли о небесах и ангелах. Парочку этих бело-розовых представительниц человечества я знала. Здесь присутствовали две воспитанницы мадам Бек – мадемуазель Матильда и мадемуазель Анжелика. В последний год обучения обе должны были числиться в выпускном классе, однако умственные способности не позволили им подняться дальше второго отделения. Мне пришлось преподавать юным особам английский язык. Должна признаться, что стоило огромного труда заставить их разумно перевести страницу «Векфильдского священника» [185] . Кроме того, рядом с одной из красавиц я сидела в столовой, и количество поглощаемой во время второго завтрака еды – домашнего хлеба, масла и компота – вызывало тем большее изумление, что, вставая, она складывала в карманы все, что не смогла съесть. Это правда, истинная правда.