Наконец, получив все тот же нежеланный результат в шестой раз, месье Поль вытянул шею, поймал мой взгляд и нетерпеливо призвал к ответу:

– Qu’est-ce que c’est? Vous me jouez des tours? [294]

Однако не успели слова слететь с губ, как с обычной проницательностью он уловил суть происходящего: напрасно я расправляла бахрому и выставляла конец черного шарфа – и прорычал:

– A-a-a! C’est la robe rose! [295]

Этот возглас подействовал на меня так же, как если бы я услышала внезапный рев короля пастбища, поэтому поспешила оправдаться:

– Это всего лишь ситец: очень дешевый, к тому же практичный.

– Et Mademoiselle Lucie est coquette comme dix Parisiennes [296] , – возразил месье Поль. – A-t-on jamais vu une Anglaise pareille. Regarder plutot son chapeau, et ses gants, et ses brodequins! [297]

Все эти предметы гардероба были точно такими же, как у других обитательниц дома на рю Фоссет: ничуть не лучше, если не хуже, – но месье уже попал в колею, и теперь мне предстояло выслушать достойную проповедь. Однако она миновала так же мягко, как порой летним днем прекращается гроза. Молния сверкнула всего лишь раз в виде добродушной усмешки, а потом месье заметил:

– Courage! a vrai dir je ne suis pas fache, peut-etre meme suis je content qu’on s’est fait si belle pour ma petite fete [298] .

– Mais ma robe n’est pas belle, Monsieur – elle n’est que propre [299] .

– J’aime la proprete [300] , – ответил профессор.

Иными словами, он не разгневался. В это благоприятное утро возобладало солнце добродушия, подавив надвигавшиеся тучи, прежде чем им удалось затмить сияющий диск.

Мы уже были за городом: в тех местах, которые здесь называли «les bois et les petits sentiers» [301] . Уже спустя месяц эти деревья и дорожки предоставили бы сомнительное, пыльное уединение, однако сейчас, в майской зелени и утренней свежести, выглядели весьма привлекательно.

Мы дошли до колодца, заключенного, как это принято в Лабаскуре, в аккуратное кольцо лип. Здесь военачальник объявил привал. Нам было приказано сесть на зеленый холм. Месье устроился в центре и призвал всех к себе. Те, в ком симпатия к нему победила страх, подошли ближе – главным образом малышки; те, кто боялся больше, чем любил, остались поодаль; те же, кто почувствовал особую пикантность в окрашенных преданностью остатках страха, сохранили самую значительную дистанцию.

Профессор начал рассказывать, что делал просто замечательно: в той манере, которая нравится детям и вызывает зависть у ученых мужей, – простой в своей силе и сильной в своей простоте. Коротенькая история изобиловала волшебными подробностями, искрами нежного чувства и оттенками красочного описания, которые запали мне в душу и не померкли со временем. Месье Поль нарисовал сумеречную картину – я до сих пор ясно ее представляю, – которой никогда не создавала кисть художника.

Мне уже приходилось откровенно признаваться в отсутствии дара импровизации. Возможно, именно сознание собственной ущербности заставляло восхищаться теми, кто обладал редким – и оттого особенно ценным – талантом. Месье Эммануэль не был создан для писательского труда, однако щедро, с бездумной расточительностью делился таким богатством ума и фантазии, какое редко встретишь в книгах. Его рассказы стали моей библиотекой, и когда зал открывался, я входила туда с тихим восторгом. Интеллектуальная ограниченность не позволяла прочесть все сокровища: большинство напечатанных и переплетенных томов утомляли и мозг, и глаза, – однако кладовая мысли действовала благотворно, словно целительный бальзам: когда ее сокровища открывались, внутреннее зрение очищалось и усиливалось. Я часто представляла, с какой радостью тот, кто полюбил бы неистового профессора больше, чем себя, собрал бы и сохранил безрассудно брошенные на холодный ветер небес пригоршни золотой пыли.

Закончив рассказ, месье Поль подошел к небольшому пригорку, где сидели мы с Джиневрой, но на расстоянии друг от друга, и с обычной бесцеремонностью потребовал оценки (ему никогда не хватало терпения дождаться добровольной похвалы).

– Вам было интересно?

В своей привычной сдержанной манере я ответила коротко:

– Да.

– Это было хорошо?

– Очень хорошо.

– И все же я не смог это записать.

– Но почему же, месье?

– Ненавижу механический труд: сидеть неподвижно, склонившись над листом бумаги, – но с удовольствием продиктовал бы текст личной секретарше. Согласится ли мадемуазель Люси записать мой рассказ, если попрошу?

– Но месье слишком порывист: непременно будет торопить и сердиться, если перо не поспеет за его губами.

– Давайте как-нибудь попробуем и посмотрим, каким чудовищем я способен стать в подобных обстоятельствах. Однако сейчас речь не о диктовке. Вы нужны мне для другой работы. Видите вон тот сельский дом?

– В окружении деревьев? Да.

– Там нам предстоит позавтракать. Добрая фермерша сварит в котле кофе с молоком, а тем временем вам с пятью помощницами, которых я назначу, предстоит намазать маслом полсотни булочек.

Снова построив нас в колонну, он возглавил атаку на ферму, которая, увидев девичье войско, капитулировала без сопротивления.

Получив чистые ножи и тарелки, а также свежее масло, полдюжины избранных профессором счастливиц принялись под его руководством готовить к завтраку целую корзину булочек, специально для нас заранее доставленных на ферму пекарем. Кофе и шоколад уже ждали на плите. Сливки и свежие яйца дополняли угощение. Неизменно щедрый месье вознамерился потребовать ветчину и конфитюр, однако самые сознательные из нас заявили, что это стало бы безрассудной тратой провизии. Он осудил экономность, назвав нас des menageres avares [302] , однако мы позволили ему говорить что душе угодно, по-своему распорядившись продуктами.