Привычная волна ощущений, когда мышцы перестраиваются, связки крепнут, нервные окончания калибруются заново. Не так жёстко, как в первые разы, но по-прежнему неприятно.

В списке доступных талантов знакомые лица: «Тень» и «Чутьё на опасность», и оба по-прежнему привлекательны. Но…но…

— «Выносливость», — прочитал Семён. — Повышает физическую устойчивость, скорость восстановления сил и сопротивляемость организма негативным воздействиям. Эффект зависит от показателя «тело».

Пассивный. Не требует активации, не жрёт энергию. Работает всегда. Зависит от тела — а тело у него теперь восьмёрка. Повышает восстановление — значит, быстрее приходишь в форму после нагрузки. Но главное тут — сопротивляемость,это ну, сопротивляемость. Всему — от несвежего пирожка с собачатиной до лезвия ножа в брюхо — это не просто полезно, это жизненно необходимо.

Если «оберег исцеления» лечит, то «выносливость» предотвращает. Вместе они могут… да, именно. Одно чинит, другое не даёт ломаться. Две стороны одной монеты, которая, как известно, очко бережет.

Загрузка нового таланта была мягче, чем обычно — не удар по мозгам, а скорее тёплая волна, растёкшаяся по телу от макушки до пяток. Как будто каждая клетка получила инструкцию: работать лучше, работать эффективнее, не сдаваться. Мышцы не выросли, кости не потяжелели — но появилось ощущение устойчивости. Что-то фундаментальное, базовое, вроде хорошего…ну да, фундамента под домом. Снаружи не видно, но разницу почувствуешь, когда тряхнёт.

Следующая неделя стала, пожалуй, лучшим периодом в его жизни. Семён сам не ожидал, насколько шикарным окажется именно этот вариант. Толпа приличных людей, набитых в тесное помещение, при тусклом освещении, полностью поглощённых тем, что происходит на сцене. Антракты, во время которых все ломятся в буфет, толкаясь и создавая ту самую идеальную давку, в которой руки работают с эффективностью швейной машинки. И — главное — публика. Не рыночная голытьба с медяками в кармане, а люди с деньгами. С настоящими деньгами, с лопатникамии, в которых лежат очень даже приличные монеты и ассигнации.

Для начала повторил поход в тот самый Суворинский, уже неплохо знакомый. Купил билет на галёрку, отсидел первый акт, в антракте спустился в буфет. Двадцать минут работы в толпе, жаждущей бутербродов с ветчиной и бокальчика мадеры, — и в кармане появились три рубля двенадцать копеек, серебряный портсигар и чьи-то визитные карточки, которые он тут же выкинул в урну.

Портсигар он не стал сдавать старому еврею —опять слишком приметный,снова с монограммой, не стоит совсем уж явно демонстрировать кто есть кто. Продал на следующий день у Сенного рынка, какому-то типу, промышлявшему скупкой всякого, — за рубль с четвертью. Немного, прямо скажем мало. Мог бы выторговать больше, но не хотел задерживаться. Сенной ему не нравился — слишком много глаз, слишком много людей. И среди них явно имеются глазастые товарищи, схожих с Семеном навыков. Схожих — но отличных, примерно как волк от шакала.

В Александринском все было посерьёзнее: публика побогаче, охрана повнимательнее, и уже знакомые кристаллы над дверями — сигнальные артефакты. Семён не полез на рожон, ограничился партером. Билет стоил дороже — целый рубль в последний ряд, ушло куда больше, чем хотелось бы, — но и добыча была жирнее. За два антракта снял с троих: кошелёк с тремя рубликами, серебряные часы (без гравировки, повезло) и дамскую брошку, которую потом оценили в два с половиной рубля.

— Трешка, часы и брошка…да я поэт, — подсчитывал вечером, разложив добычу на столе в своей комнате. — Минус рубль за билет. Ну, будем считать это абонплатой.

Система, что характерно, тоже оценила. Полоска опыта сдвинулась — немного, процента на два-три, но сдвинулась. Театральная работа была сложнее уличной: другая публика, другая обстановка, другой уровень риска. И — что важнее — другой уровень исполнения. Там, на Апраксине или Выборгской, прокатывал грубыйподход: толкнуть, выхватить и по тапкам. Здесь же требовалась ювелирная точность, артистизм, если хотите. Подойти к даме, извиниться за случайное столкновение, поклонится вежливо, в те же полсекунды расстегнуть замочек на ридикюле и выудить кошелёк — при этом улыбаясь и выглядя как вполне приличный молодой человек, чуть ли не флиртующий.

Семён являлся в каждый театр в новом образе: то рыжий усач в потёртом, но чистом сюртуке, то гладко выбритый блондин в жилетке, то тёмноволосый юнец с бачками а-ля Пушкин. Книга по гриму оказалась золотой жилой — он изучил её от корки до корки и теперь мог за полчаса состарить себя на десять лет или, наоборот, скинуть пяток. Маскировка же добавляла последний штрих — тот самый, который отличал просто хороший грим от идеального. Чуть сместить пропорции, чуть изменить тени, чуть подправить то, что кисточкой не подправишь. Результат был такой, что попаданец иногда сам себя не узнавал в зеркале, и это была ни разу не фигура речи.

Все же театры — это золотая жила. Каждый театр — это набитый зрительный зал с рассеянными зрителями, это тёмные коридоры и закулисье с реквизитом. А человек, покупающий билет, — не подозрительный элемент. Он театрал, культурный член общества, ценитель прекрасного. То, что после занавеса этот любитель прекрасного остаётся в здании — ну, о таком как-то не принято думать.

На третий раз он рискнул — и зашёл в Мариинский. Не в сам зал, нет — на это денег однозначно жаль было бы, билет в партер Мариинки стоил как месячная аренда его комнаты. Но при Мариинском был буфет, в который можно было попасть и без билета — через служебный вход, по коридору мимо кладовых и далее налево. Кладовые, кстати, он тоже не обошёл вниманием.