— Мог бы и в худшем месте очнуться, — философски заметил Семён, выпутываясь из сетей. — Мог бы вообще не очнуться. Мог бы очнуться в теле какой-нибудь доярки… хотя нет, с моим-то бекграундом скорее уж карманницы… и хорошо, если не проститутки. Так что грех жаловаться.

Желудок немедленно напомнил, что жаловаться есть на что — скрутило так, что пришлось согнуться пополам и пережидать спазм, вцепившись в ближайшую бочку. Последний раз Семён ел… когда? Вчера утром, ещё там, в нормальном мире, закинулся парой бутеров перед выходом из дома. С тех пор прошли сутки, ночь в новом мире, куча приключений и распределение статов — а обмен веществ, между прочим, никто не отменял. Особенно у организма, который, судя по всему, и до попадания питался не слишком регулярно.

Спазм отпустил, оставив после себя ноющую пустоту под рёбрами. С этим определённо нужно было что-то делать, и желательно в ближайшие несколько часов — иначе вся эта история с попаданием и прокачкой рисковала закончиться банальной смертью от голода, что было бы, прямо скажем, обидно и как-то нелепо.

Выбравшись из сетей окончательно — один из крючков всё-таки располосовал рукав и оставил на руке длинную царапину, которую «Оберег исцеления» немедленно взялся затягивать, — Семён первым делом проверил своё нехитрое имущество. Нож никуда не делся, скоба и проволока тоже были на месте. Одиннадцать медных копеек… нет, уже десять, одна где-то потерялась. Или выпала из дырявого кармана, или осталась в сетях — искать было лень, да и смысла особого не было.

— Итого: нож, отмычки, десять копеек и сногсшибательная внешность, — подвёл парень итог. — Ну, второй и четвёртый пункты под вопросом. Отмычками этот металлолом можно назвать только с большой натяжкой, а про внешность я вообще ничего пока не знаю.

Собственно, про тело он не знал практически ничего — ночью было не до того, а системное описание ограничивалось сухими цифрами характеристик. Тело было просто телом, инструментом, который работал, и ладно. Но теперь, при свете дня, стоило разобраться подробнее — хотя бы для того, чтобы понимать, с чем работать.

Содрав с себя то, что когда-то было рубахой — теперь это больше напоминало коллекцию дыр, кое-как скреплённых истлевшей тканью, — Семён попытался осмотреть себя при скудном освещении.

Результаты осмотра оптимизма не внушали, скорее наоборот.

Тело было молодым — лет пятнадцать, может чуть меньше, — и когда-то, судя по всему, могло бы быть, действительно, красивым. Широкие плечи, длинные руки, пропорциональное сложение — всё это угадывалось под слоем грязи, но угадывалось с трудом. Потому что сейчас тело больше всего напоминало наглядное пособие по анатомии: рёбра можно было пересчитать не касаясь, позвонки выпирали, а кожа обтягивала кости так, будто её натянули на скелет и забыли добавить всё остальное.

Истощение — это ладно, это дело поправимое, если добыть еду. Но вот другое, а именно шрамы…

Они были везде — старые и не очень, большие и маленькие, явно оставленные в разное время и разными способами. Длинный рубец через всю спину — похоже на удар чем-то вроде прута или палки. Круглые отметины на рёбрах — ожоги? На левом боку — что-то, подозрительно напоминающее след от ножа, косой и неровный, криво затянувшийся. И ещё, и ещё, и ещё — словно по этому телу систематически отрабатывали какую-то особо изощрённую программу.

— Приют, значит, — вспомнил Семён обрывки информации, видимо, оставшейся в мозгах реципиента. Откуда-то он знал, что прежний владелец тела провёл какое-то время в приюте. — Классное место, должно быть. Прямо курорт. С увлекательной программой оздоровительных процедур.

На запястьях — он специально посмотрел, уже догадываясь, что увидит, — были шрамы другого рода. Пара поперечных разрезов, явно нанесённых самостоятельно. Ещё пара, уже поглубже. И последняя, на этот раз вдоль — сам додумался или подсказал кто-то.

— А, —действительно, чего ж непонятного. — Ну да. Логично.

Он не знал, что именно случилось с прежним владельцем тела — окончательно и бесповоротно прежним, — но догадаться было несложно. Вот предсказать появление на заброшенном складе души какого-то залётного попаданца было явно сложнее.

Впрочем, все эти размышления о судьбе неизвестного предшественника были, конечно, очень возвышенны и печальны — но никак не помогали решить проблему «так есть хочется, что уже практически жрать». Поэтому новый владелец тела решительно отложил рефлексию на потом и продолжил осмотр.

И тут-то заметил то, что следовало заметить в первую очередь. На левом плече — там, где у нормальных людей бывает просто кожа, иногда с родинками или татуировками, — красовалось клеймо. Именно клеймо, без вариантов: выжженный в кожу знак размером с ладонь, давно заживший, но всё ещё отчётливо различимый. Знак представлял собой что-то вроде герба — щит, какие-то фигуры на нём, сверху то ли корона, то ли что-то в этом роде — перечёркнутый двумя грубыми линиями крест-накрест.

— Вот это уже интересно, — медленно проговорил Семён, пытаясь рассмотреть клеймо получше. — Это у нас что, знак принадлежности какой-то? Типа «собственность Иван Иваныча, если потеряется — вернуть по адресу»? Или наоборот — «данный экземпляр бракованный, использованию не подлежит»?