Мужчина средних лет, одетый в добротный сюртук, с тростью в руке и рассеянным взглядом — вот кто был идеальной мишенью. Типичный чиновник средней руки, судя по манере держаться — спина прямая, но не аристократически надменная, шаг размеренный, без суеты. Шёл неторопливо, явно никуда не спешил, периодически останавливаясь у витрин. Мечтатель. Витает в облаках. Деньги у таких водятся, но бдительность — на нуле.

Сема пристроился к нему в хвост, метрах в пятнадцати, изучая повадку. Одет чиновник был неброско, но добротно — сукно хорошее, сапоги без заплат, трость с латунным набалдашником. Кошелёк — во внутреннем кармане сюртука, это было видно по характерной выпуклости ткани слева, чуть выше пояса. Внутренний карман — это сложнее, чем задний или боковой. Там нет доступа сбоку, нет возможности просто скользнуть мимо и выдернуть. Нужен более тесный контакт, более точное движение. Нужно подойти вплотную, отвлечь внимание, проникнуть под ткань и выйти сухим из воды. Но «Лёгкая рука» уже работала, подсказывая оптимальный подход. И подсказывала она не словами, а ощущениями — как именно встать, под каким углом, куда смотреть, чтобы не вызвать подозрений.

Семён смотрел на чиновника и видел не просто человека, а схему. Он видел, как тот поворачивает голову, как держит трость, как смещается центр тяжести при остановке. В голове прокручивались варианты: можно изобразить пьяного и налететь, но это грязно и оставляет след в памяти свидетелей. Можно попросить прикурить — это даст секунду, но чиновник может не курить. Можно уронить что-то рядом и нагнуться одновременно с ним… Вариантов было множество, и каждый оценивался по шкале риск/успех.

Чиновник остановился у лавки с зонтиками и тканями, разглядывая что-то в витрине. Идеальный момент, чтобы начать сокращать дистанцию. Он не шёл прямо — это было бы слишком явно. Он двигался по ломаной траектории, будто тоже разглядывая витрины, останавливаясь, делая вид, что поправляет обувь. Шаг. Ещё шаг. Сейчас расстояние было метров пять. Четыре. Три. Очевидно, что спешить нельзя, нужно дождаться подходящего прикрытия. Наилучший момент — это когда внимание жертвы максимально рассеяно, а вокруг есть хоть какое-то движение, которое можно использовать как ширму.

И тут желаемое прикрытие появилось. Мимо прошла дородная дама с огромным кружевным зонтиком, занявшая своим объёмом полтротуара. Она на мгновение закрыла обзор и чиновнику, и случайным прохожим. Семён рванул вперёд, встраиваясь в её тень.

Контакт. Он буквально вплёлся в чиновника, изображая растяпу, который не смотрит под ноги. Лёгкое столкновение плечом — ровно настолько, чтобы чиновник качнулся вперёд, к витрине, но не упал. В то же мгновение рука Семёна скользнула под полу сюртука. Это было странное чувство — пальцы словно жили отдельной жизнью. Они не шарили вслепую, не тыкались, как слепые котята. Они точно знали, где лежит кошелёк, как расположен разрез кармана, под каким углом нужно войти, чтобы не зацепить подкладку. Пальцы Семёна работали, как пальцы пианиста, берущие сложный аккорд — быстро, точно, почти невесомо. Кожа почувствовала тёплую, чуть потёртую кожу кошелька. Два пальца сжали его, приподняли, а большой палец в это время придержал край кармана, чтобы ткань не натянулась и не выдала движения.

Навык подсказывал, что вытаскивать нужно не рывком, а плавным, непрерывным движением, имитируя естественное скольжение руки при падении. Если дёрнуть — чиновник почувствует рывок одежды, обернётся. Если медлить — рука застрянет, и всё пропало.

Кошелёк скользнул в ладонь и в тот же миг исчез в рукаве похитителя, провалившись в специально подготовленный тайник под ремнём. Движение было отработано до автоматизма — не его автоматизма, а того, чьи навыки сейчас управляли телом. А Семён уже отступал, пятясь и рассыпаясь в извинениях, широко раскрыв глаза и изображая искреннее смущение.

— Простите, простите, ради бога, совсем вас не заметил, милостивый сударь… — слова лились сами собой, сладкие, извиняющиеся, усыпляющие бдительность. Голос был полон подобострастия, спина согнута в лёгком поклоне, взгляд направлен вниз, на трость чиновника, чтобы тот не запомнил лица.

Чиновник что-то пробормотал — то ли «Смотри, куда прёшь», то ли «Пошел прочь» — и вернулся к созерцанию витрины, поправив сюртук. Он даже не проверил карман. Зачем? Просто какой-то оборванец налетел, извинился и исчез. Бывает.

Кошелёк оказался приятно тяжёлым. В укромном переулке Семён проверил содержимое: рубль с копейками серебром и ещё медь россыпью. Неплохо для пяти минут работы.

Следующие два часа он провёл, методично обрабатывая толпу. Не жадничал, не рисковал без нужды, выбирал цели максимально тщательно. «Кража» и «Лёгкая рука» настолько стали его частью, что превратили процесс в почти механическое действие: выбрать цель, оценить риски, подойти, взять, уйти. Повторить. К вечеру в карманах звенело около трёх рублей — достаточно, чтобы приодеться и ещё осталось на жизнь. Полоска опыта едва шевельнулась — мелкие дела и давали крохи, — но это было ожидаемо.

Одежду Семён купил на развале у старьёвщика — не новую, но крепкую и относительно чистую. Штаны из плотной ткани, рубаха, куртка с множеством карманов… и главное — сапоги. Настоящие сапоги вместо того ужаса, что был на ногах раньше. Обошлось всё это удовольствие в рубль двадцать — грабёж, конечно, но выбирать не приходилось. Переодевшись в подворотне и сунув старые обноски в ближайшую помойку, Семён почувствовал себя почти человеком. Ну, или хотя бы не совсем бомжом.

— Красавец, — он критически оглядел своё отражение в витрине. — Просто картинка. Хоть сейчас на бал.