– Обещаешь?

На этот раз его смех звучит пусто.

– Боже мой, ты говоришь так, будто я не хочу заниматься любовью с собственной женой! Просто день был долгий, и я хочу поужинать и расслабиться с книгой, понимаешь?

И это будет его оправданием позже, когда я потянусь к нему сегодня ночью в постели. «День был долгий, и я устал. Завтра, хорошо, Ева?». Возможно, даже добавится головная боль. Наступает момент, когда даже просить становится унизительно, и он это знает. Он на это и рассчитывает.

Глава 10.

Адди

За все свои годы занятий физкультурой в старшей и средней школе я вспотела, наверное, раз пять.

Единственный раз, когда я потею – это когда нас заставляют бегать круги. Но когда мы играем в какую–нибудь игру, мне удается избегать любых серьезных физических нагрузок. Это мой главный талант. Что я могу сказать? Я не самая выдающаяся спортсменка.

Сегодня мы играли в волейбол – отличная игра, если хочешь просто посидеть и ничего не делать. Типа, я уверена, если бы я хоть как–то пыталась коснуться мяча, я бы вспотела. Но довольно легко стоять в углу и притворяться, что пытаешься ударить по мячу, когда на самом деле нет.

К сожалению, наша учительница физкультуры, миссис Кавана, заставляет нас принимать душ после физры, вспотели мы или нет. И это, безусловно, моя самая нелюбимая часть физры.

Если бы я выглядела как Кензи Монтгомери, которая, кстати, тоже в моей группе по физре, меня бы, возможно, не смущал общественный душ. Но, к сожалению, я выгляжу как я, так что моя цель после душа – зайти и выйти как можно быстрее. Если бы можно было зайти и выйти из душа, не намокнув, это было бы идеально.

К сожалению, как только я стягиваю с себя форму у шкафчиков, сзади раздается взрыв хихиканья. Я быстро хватаю полотенце и заворачиваюсь в него, но хихиканье продолжается. Я резко оборачиваюсь и вижу Кензи с одной из подружек, пялящихся на меня.

Прошло около двух недель с начала учебы. К сожалению, моя социальная жизнь ни капли не улучшилась. Все по–прежнему избегают меня как чумы, кроме случаев, когда надо посмеяться надо мной в раздевалке.

Кензи и ее подружка не перестают хихикать, глядя на меня. Не знаю, что такого смешного. В смысле, да, мое полотенце держится на практически отсутствующей груди. Но не уверена, что это настолько уморительно.

– Адди, – говорит Кензи. – Знаешь, существуют такие штуки, как бритвы...

Что ж, по крайней мере, теперь я знаю, над чем она смеется. Я смотрю вниз на свои ноги, торчащие из–под полотенца, и, надо признать, они довольно волосатые. Как только наступил сентябрь, температура в западном Массачусетсе резко упала, и так как у меня не было возможности носить шорты (сегодня на физру я надела леггинсы), я не заморачивалась с бритьем. Могу вообще не бриться всю зиму. С какой стати? У меня все равно нет парня, который будет смотреть на мои ноги.

Но, видимо, Кензи считает иначе.

Я пытаюсь игнорировать ее, топая в сторону душа. Как обычно, я едва успеваю намокнуть, как выпрыгиваю обратно и снова заворачиваюсь в полотенце вместе с моими волосатыми ногами. Единственное, что поддерживает меня в эти дни – это урок английского с мистером Беннеттом. И то, что это последний урок дня, заставляет меня ждать его с еще большим нетерпением.

Кажется, я тоже нравлюсь мистеру Беннетту. На тригонометрии миссис Беннетт вечно разочарована во мне (что справедливо, потому что я многое не понимаю из того, что происходит на уроке), но мистер Беннетт на все мои ответы реагирует восторженными кивками. Даже мистер Таттл не был таким воодушевляющим.

И вообще, это совершенно другая ситуация. Я больше не буду думать о мистере Таттле.

Когда я прихожу на английский, мистер Беннетт сидит за своим столом, как всегда. На нем светло–голубая рубашка в паре с темно–синим галстуком. Не все мои учителя носят галстуки, но мне нравится, что мистер Беннетт носит. Ему идет. Когда ученики начинают заходить в класс, он поднимает глаза и одаривает нас улыбкой. Он из тех учителей, которым искренне нравится то, что они делают. Иногда мои учителя ведут себя так, будто предпочли бы быть где угодно, только не в школе.

Не то чтобы я не понимала это чувство. Но осознание того, что он хочет быть здесь, заставляет и меня хотеть быть здесь.

Когда все рассаживаются, мистер Беннетт обходит стол и садится на него, как всегда. И кладет руки на колени, как всегда. У него крупные костяшки. Я заметила это.

– Я проверил стихи, которые вы написали, – говорит он нам. – Я верну их после урока, но хочу сказать, что в целом это была хорошая работа. И хочу еще раз подчеркнуть, что стихи не обязательно должны рифмоваться. Но... – Его взгляд останавливается на Остине Варгасе в третьем ряду. – К сведению, «рвота» не рифмуется с «пердежом», хорошо?