А моя огромная сумка зияет пустотой.

Прежде чем успеваю себя остановить, засовываю пару лодочек Christian Louboutin в свою небесно–голубую сумку. Они входят идеально, будто им там самое место. Когда я застегиваю молнию, даже не скажешь, что они внутри. А на большинстве обуви нет ничего, что бы запищало, когда выносишь из магазина. У них нет защитных магнитов.

Я пытаюсь встать, но ноги подкашиваются, и я падаю обратно. Я правда это сделаю? Правда украду эти туфли? Я никогда раньше так не делала.

Ну, во всяком случае, недавно.

Меня не поймают. Продавщица почти не смотрела на меня, пока я была здесь, и теперь, когда пожилая женщина расплатилась за туфли, она снова уткнулась в телефон. Я могу просто выйти отсюда, и она никогда не узнает. Я не заметила никаких камер.

Я правда это сделаю?

Наверное, да.

В этот раз я встаю более уверенно, ноги дрожат, но все же держат меня прямо. Дрожащей рукой я заправляю прядь своих безжизненных, мышино–каштановых волос за ухо. Пожилая женщина шаркает к выходу, сжимая в узловатой правой руке пластиковый пакет со своей коробкой из–под обуви. Я следую за ней, тоже направляясь к выходу. Когда я оглядываюсь назад, продавщица снова смотрит в свой телефон. Она не заметит, что я ухожу с этими туфлями. Мне это сойдет с рук, и Нейт не сможет пожаловаться на счет по кредитке.

И как раз когда я уже поздравляю себя, по магазину разносится сигнал тревоги.

Глава 8.

Адди

Я иду домой сразу после школы, потому что мама так велела.

Я еду на школьном автобусе, потому что у меня нет велика, а идти пешком слишком далеко, особенно с тяжелым рюкзаком. Большинство детей в автобусе – младшеклассники, потому что многие ученики выпускных и предвыпускных классов ездят в школу сами. Мне исполнилось шестнадцать летом, и я получила ученические права, но мама единолично решила, что я еще не готова к урокам вождения, сколько бы я ни просила. Правда, мне удалось уговорить ее пару раз покататься со мной на парковке. Лучше, чем ничего.

У Хадсона теперь есть машина. Ему исполнилось шестнадцать почти десять месяцев назад, еще когда мы общались. Ему не терпелось получить ученические права и сдать экзамен по вождению, чтобы получить ограниченные права. Как обычно, он включил меня в свои планы. «Я буду заезжать за тобой каждое утро и подвозить в школу, Адди».

Машина, которую он купил, выглядит так, будто он собрал ее по частям на свалке, и я уверена, что он заплатил за нее сам из денег, заработанных летом или после школы. Но его новую девушку Кензи, кажется, ничуть не смущает в нее залезать.

Когда я подхожу к входной двери, мама распахивает ее, прежде чем я успеваю достать ключ из рюкзака. Она явно следила за дорогой перед домом, дожидаясь моего возвращения. На ней серые штаны для йоги, а седеющие волосы наполовину выбились из хвоста.

– Как прошёл день в школе? – спрашивает она, прежде чем я успеваю даже войти.

– Отлично, – говорю я. – Лучший школьный день в истории.

– Не умничай.

Я бросаю рюкзак на пол у входной двери, хотя надо бы отнести его в комнату, раз уж нужно делать домашнее задание. И мистер Беннетт, и миссис Беннетт умудрились задать домашку на сегодня. Но по крайней мере, задание по английскому я жду с нетерпением. Он хочет, чтобы мы написали о своем лете, но в стихотворной форме.

Мама теребит руки, нависая надо мной, хотя знает, что я ненавижу, когда она так делает.

– Подружилась с кем–нибудь?

Я стону.

– Нет.

– А как там Хадсон?

Я просто качаю головой.

– Я не понимаю, что произошло между вами. – Она дергает свои штаны для йоги, которые выглядят слишком тесными. – Он такой хороший мальчик. Вы раньше были неразлучны.

– Я не знаю.

– Хочешь, я позвоню его маме?

Я снова стону. Я точно не хочу, чтобы она звонила миссис Янковски, которая, по крайней мере, говорит по–английски чуть лучше своего мужа, но не менее странная. К тому же, я точно знаю, почему Хадсон со мной не разговаривает. И моя мама ни в коем случае не должна об этом узнать.

– Все нормально, – говорю я. – Он в любом случае все время занят футболом.

К счастью, она оставляет эту тему, что само по себе достижение. Несколько лет назад у нас с мамой были хорошие отношения, в то время как мой отец был неуравновешенным – вечно злой, когда напивался, и готовый взорваться из–за любой мелочи. А теперь папы нет, и мама превратилась в эту вечно суетящуюся, тревожную мать. Но по крайней мере, я не думаю, что она пьет, как он.

Нет, я знаю, что нет. Она бы никогда так не поступила.

Мама поднимает бровь.

– Мистер Таттл был там?

– Нет. – Я опускаю глаза. – Его... ну, его уволили, или он уволился, или что–то такое. Но его нет.

– О.

Я вижу, что мама испытала облегчение. Как и многие люди, она никогда до конца не верила мне, когда я говорила, что между мной и моим учителем математики ничего не было. Может, потому что моя история постоянно немного менялась, заставляя людей сомневаться.

Она выглядит так, будто хочет спросить меня об этом снова, и, если она спросит, честное слово, я начну кричать. Я не хочу говорить об этом снова. Я сказала ей правду. Я сказала правду директору. И я рассказала полиции все, что нужно было рассказать.