— Готово все, — громко, действительно как старику, говорит девушка, собирает в пакеты сухое, пахнущее тальком белье и выкладывает их перед ним на стол.

Теперь Глебу надо встать — вариантов нет.

Он криво улыбается и идет к выходу, загребая ладонью пакеты.

Выходя, он еще раз оборачивается, чтобы вернуть хорошее настроение, но желание уже покинуло его — так же быстро, как нахлобучило.

Глеб выходит на улицу в московский полуденный сумрак. На улице подморозило, и он зябнет в своем ультралегком пуховике, подходящем для европейской зимы. Пакеты оттягивают руки, но он тащит их, не зная, куда девать. Удивительно, что реальность сменилась — Глеб понимает это по тому, как быстро схлопнулось время, другой администраторше и собственному наряду (на нем нет больше тех удобных афгани-штанов, теперь он одет как раньше — в обычные мешковатые джинсы), однако прибыл он в ту же точку, из которой отправлялся. Это странно, думает Глеб, такого еще не было — как будто побочный эффект того, что теперь он перемещается намеренно и привычно и помнит всё — все реальности до одной.

Глеб внезапно радуется, что память снова вернулась, что больше не надо хотя бы искать то, о чем даже не знаешь. Тосковать лучше все же по тому, что имел, а не по смутному ощущению, лишенному очертаний.

У входа в метро он оставляет мешки лежащим на скамейках бомжам, любезно пристраивает в ногах. (Вот они обрадуются халату и шторам.)

Спускается и едет домой.

Глеб чувствует себя выжатым — как всегда после перехода. Тем не менее в нем растет радостное предчувствие: сейчас он вернется домой и все будет по-прежнему.

Несмотря на усталость, всю дорогу в вагоне он стоит, прислонившись к двери с надписью: «Не прислоняться». Глеб думает об этом и вжимается в дверь еще сильнее, а потом обращает внимание, что никакой надписи на двери нет. Глеб думает: как давно ее нет? Год? Десять лет? Сколько? Он думает о том, что надо обязательно погуглить, когда появились новые составы. Когда, в какой момент исчезла надпись, знакомая каждому с детства? Ее стерли, как и его прошлое. Двери открываются — осторожно, — и Глеб выходит.

По скользкой, подмерзшей дорожке пробирается к дому. Голые кусты цепляют его ветками за куртку. Глеб останавливается у подъезда и курит.

Сигареты у него французские. Он вздрагивает. Сминает пачку и выбрасывает ее в заплеванную мусорку.

Дверь квартиры ему открывает жена. Глеб обнимает ее с какой-то дикой жаждой, но она мягко отстраняется.

— Привет, — буднично говорит Геля. — Обедать будешь?

Глеб молчит. Он так много хочет ей рассказать, но не знает, с чего начать. Вопрос про еду кажется ему при этом чрезвычайно сложным, и он посылает запрос в желудок. Желудок отзывается радостно.

— Буду! — говорит Глеб, путаясь в рукавах своей куртки. — Погоди, погоди.

Он ловит Гелю, обнимает ее со спины, вжимается носом в ее плечо, с которого сползает рукав футболки.

Геля разжимает его руки с каким-то остервенением:

— Да что с тобой! Ты где был вообще?

(Очень правильный вопрос.)

— В прачечной, — говорит Глеб.

(Очень дурацкий ответ.)

— Где? Что ты там делал?

— Стирал, — честно отвечает Глеб и, глядя на удивленное лицо жены, исправляется: — Хуйню снимали там одну.

Господи, как давно он этого не говорил.

Геля пожимает плечами и идет накладывать ему в тарелку что-то горячее. От тарелки валит пар. Глеб замечает, что почти не чувствует запахов, как бы сильно ни вдыхал, может ли быть такое, что все это не взаправду, что это эрзац, компьютерная игра, трехмерная модель?

— Геля, — говорит Глеб, ловит ее руку и прижимается к ней губами.

— Глеб… — говорит Геля тихо и отнимает руку. — Не надо, пожалуйста.

Глеб не знает, как спросить — вернулся ли он в ту же точку, в которой все плохо и они разводятся, или это какой-то другой момент?

— Геля, послушай…

Он порывается ей все рассказать с самого начала. Но Геля кладет ладонь ему на плечо — такую тяжелую, как знак «Стоп».

— Ты телефон дома забыл. Тебе с премии «Книга года» звонили, — говорит она устало. — Просят быть на награждении вечером.

— С чего вдруг? — растерянно спрашивает Глеб.

— Глеб, ну с чего, с чего. Наверное, с того, что ты лауреат? — раздраженно отвечает Геля. — Знаешь, эта твоя «Дегустация» была последней каплей. Так что я рада, что все не зря.

Геля шумно выходит из кухни, раздраженно стучит пятками об пол. Так всегда, когда она злится. В груди у Глеба много разного и все нехорошее: раскаленная кочерга вины непонятно за что, горький люголь обиды, нефтяная темнота страха и золотая пыль тщеславия.

Пыль побеждает.

— Я дописал «Дегустацию»? — спрашивает он в пустоту. И бежит в кабинет гуглить собственную книжку.

Ну да, так и есть. Он тупо смотрит на обложку.

Тут телефон начинает брыкаться от входящих уведомлений: «Глеб, вы обязаны быть на вручении!», «Ну что, продажи побили рекорды!», «Чувак, перезвони, есть заявка на экранизацию».