В зеркале в ванной — он сам, но другой: да, небритый, но стильно одетый в белую льняную рубашку и джинсы цвета индиго.

Память возвращается рваными лоскутами. В голове мигают двумя слоями воспоминания: последние месяцы с Гелей (и бесконечные скандалы, разочарования и обиды), недавние дни с Линдой (и бесконечные скандалы, разочарования и обиды — он даже смеется тому, насколько эти воспоминания оказались схожи), роман, который он начал писать, по всей видимости, еще там, в исходной жизни.

Глеб вздыхает, наливает запотевшей колы из холодильника, потом раздумывает и добавляет в стакан виски. Кола на мгновение прижимается к краям стакана, уважительно пропуская плотную янтарную жидкость.

В продолжение экскурсии Глеб входит в кабинет, открывает ноутбук и видит текст. Да, это, без сомнения, тот же самый роман, остановленный в том же месте. Роман «Дегустация» был константой — во всех измерениях Глеб писал его и должен продолжать писать.

Глеб гуглит Гелю. Судя по всему, с Гелей в этом измерении их не связывает ничего. Ни одного общего друга в соцсетях, ни одного публичного воспоминания. Покопавшись в ее скудных фото, он находит свадебное — с каким-то чужим мужиком. Ревность больно бьет Глеба в ребра.

Линда тоже находится не сразу. Здесь она владелица той самой кофейни, где раньше был магазин, по вечерам устраивает поэтические вечера, и, кажется, они совсем не знакомы. Что ж.

А он сам? Глеб роется в ноутбуке и узнает интересное. Здесь он вовсе не писатель — он сценарист. Недалеко ушел, но все же. Причем богатый, востребованный и, стало быть, одинокий.

Стало быть, Глеб продолжает писать роман. А какие у него варианты? Он пишет — с удвоенной яростью, будто текстом хочет выцарапать дорогу туда, где течет его «главная» жизнь. Он понимает, что помнит не все, воспоминания рассыпаются на фрагменты, но постоянным мучительным рефреном в голове звучит: «Как вернуться назад?»

Глеб пишет час и другой, спина уже затекла, и вдруг — вспыхивает телефон: «Папа, когда ты приедешь?»

Номер не определяется. Глеб перечитывает СМС снова и снова, убеждая себя: может быть, это совпадение, случайный набор цифр, ошибка… Но он знает этот стиль, точно, узнавание в его голове как внезапно всплывающие подсказки. У него есть ребенок. Только не в этой жизни.

Глеб осматривается, как будто впервые за этот день: стиральная машина гудит в ванной, должно быть, уборщица закинула отложенную стирку. Такой вот смешной рефрен. Глеб физически ощущает это: реальность чужая, а тоска — настоящая, как боль за грудиной.

Он тут же пишет ответ: «Привет! Наверное, ты ошибся номером. Но я уверен, твой папа не станет задерживаться».

Через несколько минут — смайлик и «Да, ошиблась, простите».

В одном Глеб теперь почти уверен: в этих версиях никто случайно не ошибается.

«Ошиблась».

У него есть дочь.

Именно этого Глеб почему-то не помнит. Гелю, Линду, скандалы, книжный магазин, университет — какие-то важные события, он роется в воспоминаниях, будто в захламленном шкафу.

Почему он в прошлый раз все забыл, а в этот раз многое помнит? Может быть, стена или граница — как сказать? — между реальностями слабеет, истончается и становится прозрачнее с каждым разом? И возможно, в следующую итерацию он вспомнит вообще все и вернется домой?

В первое время после перехода Глеб чувствует себя пришельцем. Новую реальность нужно познавать шаг за шагом, по возможности не сравнивая ее с прежней (это удается плохо): как управлять дорогим автомобилем, как готовить себе завтрак (кофемашина вместо старой подгоревшей турки, тостер, умный пылесос и умные шторы, которые, кажется, умнее Глеба), заучивать новый пароль от ноутбука. Но самое трудное — это пустота вокруг, ощущение, что он один в чужом городе и ему ни за что отсюда не выбраться. Только помощница по хозяйству, приходящая дважды в неделю, чтобы постирать его вещи и приготовить еду, скрашивает будни. Однажды он даже испытывает острое желание попросить ее остаться, но пугается, что она воспримет это как попытку неуместного сближения.

Текст не складывается — или складывается слишком рвано, с перебоями. Персонажи в истории Глеба все чаще напоминают ему людей «оттуда».

Время от времени он проверяет социальные сети: Геля в этой жизни, как было сказано, замужем, и не за ним. Ведет тихую жизнь, и информации о ней в открытом доступе мало. Линда, напротив, остается на виду — помимо кафе под платаном стала довольно уважаемым и острым на язык ресторанным критиком. Глебу удается несколько раз встретиться с ней на каких-то закрытых светских вечеринках, куда он выбивает себе проходки как известный сценарист, — но вряд ли между ними в этот раз возникнет что-то большее, нежели просто пространство для смол-тока двух публичных людей. Он по-прежнему с вожделением смотрит на ее невероятно дерзкий рот, но ближе они не становятся — во всяком случае не настолько, чтобы она могла вспомнить прошлую, интимную близость, которую теперь помнил только он.

Однажды он пристает к ней с вопросом:

— Ты когда-нибудь думала, что могла бы жить совсем другую жизнь?

Линда слизывает бегущую по бокалу каплю бордо (Глеб дергается всем телом — этот жест и в прошлом сводил его с ума) и улыбается:

— Иногда думаю, конечно. Ты пишешь на эту тему, что ли?

Глеб вяло усмехается, пряча болезненную тоску, и продолжает:

— А если бы у тебя вдруг появился шанс попробовать другой вариант своей жизни — ты бы решилась?