– Будем встречаться тайно.
– Заканчивает за меня.
– Как же хорошо, что я тебе всё рассказал.
– Наваливается сверху, начиная целовать меня.

– А были другие варианты?
– Смеюсь, от щекотки, которая настигла внезапно.

– Нет, конечно же, нет.

Глава 29. Театр одного актёра

Ульяна.

Ворота разъезжаются, и я переступаю границу родительской территории, таща за собой тяжёлый чемодан. Снятую наличку я оставила у Макса. На всякий случай.

Воздух здесь кажется другим — более тяжёлым, пропитанным воспоминаниями, которые я так старалась забыть. Каждый шаг по знакомой дорожке к дому отдаётся эхом в груди: вот клумба с розами, которые мама высаживала каждую весну; вот ступенька, на которой я сломала каблук в десятом классе; вот окно моей комнаты — зашторенное, будто меня здесь никогда и не было.

Я специально подобрала время, когда они оба будут дома, чтобы разыграть свой спектакль. Важно разобраться сразу с ними обоими, чтобы не играть в театр два раза.

Возле двери я останавливаюсь и несколько раз вдыхаю. Настраиваюсь на ритм истерики. Вспоминаю всё, что меня ранит. Истории из жизни, фильмы, прозвища, которые мне давали в школе. И только убедившись, что слёз хватит на добрых пятнадцать минут, вхожу в дом.

Родители, как и полагается в это время, вместе обедают в столовой, и именно это место становится моей сценой.

– Вы были правы...
– Реву, как белуга, бросая на входе в столовую свой чемодан.
– Он... Он бросил меня. Бросил.
– Внутри улыбаюсь, вспоминая, как мы с Максом вчера придумывали мне речь.
– Просто выгнал из дома и ничего не объяснил. Простите меня... Простите...

Мама вскакивает из-за стола, роняя салфетку. Её лицо мгновенно бледнеет, глаза наполняются слезами. Она бросается ко мне, обнимает, прижимает мою голову к груди.

– Доченька… - шепчет, гладя меня по волосам.
– Ну как же так… Как он мог?

Её мне жаль. Она правда желает мне счастья. И я уверена, что не против Макса. Но я не могу сказать ей, что это всё ложь для отца, и на самом деле никто меня не бросал. Отец поступил ничтожно, шантажировав Максима, но ослушаться у него пока нет выбора.

Отец остаётся на месте, но я вижу, как сжимаются его кулаки. Он хмурится, смотрит на меня со смесью жалости и триумфа — будто хотел сказать «я же предупреждал».

– Рассказывай всё, - строго говорит он.
– С самого начала.

– Нечего рассказывать.
– Хлюпаю носом.
– Сегодня утром приехал с работы, собрал мои вещи и выгнал. Ничего не объяснил... Вообще ничего. Просто сказал, что я ему надоела.

Мама вздрагивает, как от пощёчины, крепче прижимает меня к себе. Слышу, как она тихо шепчет:

– Какой ужас… Как можно так поступить?

Отец резко встаёт из-за стола, стул скрипит по полу. Он делает несколько шагов взад-вперёд, потом останавливается напротив меня.

– Я всегда знал, что этот мальчишка — не пара тебе, - цедит сквозь зубы.
– Ни положения, ни перспектив. Одна пустота и красивые слова.

– Пап, ну зачем так?
– пытаюсь защититься я, но тут же спохватываюсь и снова всхлипываю.
– Наверное, ты прав…

– Конечно, я прав!
– ударяет ладонью по столу, и посуда вздрагивает.
– Сколько раз я говорил: тебе нужен человек нашего круга. Кто сможет обеспечить тебя, защитить. А не какой-то механик с захудалого СТО!

Внутри всё кипит. Хочется крикнуть: «Он лучше тысячи таких, как ты хочешь мне навязать!», но я лишь опускаю голову, тереблю край блузки, изображая раскаяние.

– Эдя, не надо так резко, - мягко вмешивается мама.
– Девочка и так настрадалась.

– Зато теперь она поймёт, - отец смотрит на меня жёстко, но в глазах мелькает что-то похожее на заботу.
– Ульяна, ты остаёшься здесь. Навсегда. Никаких больше «отношений» с сомнительными личностями. Я найду тебе достойную партию.

Я замираю. «Навсегда» — это слишком. План был другой: переждать бурю, дать Максу время найти выход, а потом… Потом мы что-нибудь придумаем. Но «навсегда» перечёркивает все наши надежды.

– Пап… - поднимаю на него глаза, стараясь, чтобы в них читалась не угроза, а испуг.
– Я просто… Мне нужно время. Я не готова сейчас думать о новом… о ком-то другом.