— Нет, Фунишар, — сказал я твёрдо. — Не могу я так рисковать ради незнакомого чувака, который, к тому же, выбрал путь охотника.

От остальных не было ни единого осуждающего взгляда. Мэй с горечью смотрела на статую псионика: ей явно хотелось помочь, но она взвешивала на одной чаше весов доброту и праведность, о которой со мной спорила, а на другой чаше собственную жизнь. И перевешивал страх.

— О, понимаю, — кивнул меховой. — Ты и так сделал очень много, Яр, о.

Мы думали, что сейчас развернёмся и уйдём отсюда, но Фунишар внезапно скользнул вперёд и завис над двойной звездой!

— Назови имя, — сказал Альфа, и на секунду я замер в противоречии.

Меховой был такой испуганный и жалкий, он зажмурился и закрыл глаза хвостом, его рот начал открываться. Ещё мгновение, он озвучит, кого хочет оживить, бездна схватит его и уже не выпустит, пока всё не будет решено. Я смотрел на висящего Фунишара, но вместо него видел семенящего задохлика, мокрого от фиолетовой крови, который тащил меня за руку к астральному истоку. Внутри что-то сжалось, когда я понял, что сейчас он может просто взять и умереть.

Я не понимал, почему глупый меховой так хочет спасти надменного псионика. Но в это замедленное мгновение мне стало отчётливо ясно, что риск потерять Фунишара для меня страшнее, чем риск потерять запасную жизнь.

Я рывком запрыгнул на двойную звезду, бесцеремонно схватил мехового, заткнув ему рот посередине «Энхииыыыы…», и вытолкнул наружу.

— Энхилу! — выплюнул в наступившей тишине.

Внутри наступил откат — я словно опьянел от героизма, всё стало нипочём. Смерть не брала меня уже пять раз подряд, да если мы встанем ввосьмером — вероятность потерять запасную жизнь будет невелика. Страх шептал, что после стольких удачных срабатываний процента рано или поздно наступит неудача. Пусть шансы каждый раз и сильно в мою пользу, но должна же когда-нибудь сработать и одна десятая! Однако интеллект 16 неумолимо возразил, что это глупое суеверие, потому что каждый новый бросок независим от предыдущих и последующих. Никакой корреляции между ними нет и каждый раз вероятность определяется заново, поэтому 10% это всего лишь 10%.

И я назвал имя псионика, уверенный, что бесстрашно посрамлю Смерть ещё раз. Ведь иногда высокий интеллект не на пользу, а во вред.

Но Альфа обнюхал Энхилу и молча отошёл назад. Он не принял его в свою стаю, и шансы остались как в прошлый раз. Только теперь всё пошло по-другому: бездна утробно заревела и схватила меня жадной пастью; статуя псионика взорвалась на осколки и истёрлась в пыль; вокруг закричали, меня поволокло назад и подтащило к краю пропасти, где только что стояла фигура Энхилу. Тело выгнулось в искажённой позе и закаменело, а дух сжало в тесном камне. Я ощутил опустошающую лёгкость: ни рук, ни ног, ничего, только пустоту со всех сторон, но это была давящая, безжалостная пустота.

Как же жаль терять запасную жизнь, и ради кого? Я не питал к Энхилу никаких тёплых чувств и пошёл на риск только ради человечности и Фунишара. Увы, мы всё же проиграли, сработало 12,5% процентов и Смерть наконец забрала своё. Зато я не умер, сейчас метка активируется и меня превратит в эфир, сейчас, секундочку… Но ничего не происходило, я висел неподвижной статуей, пойманный в камне на пороге бездны.

Точно! У Саири же не случилось терналии после гибели, как тогда у Алекса после первой смерти на этаже. Я ещё не умер, а застыл в ожидании судьбы. И мог лишь смотреть и слушать, что делают остальные.

— Мы не можем бросить Яра, — отрезал Номад без лишних рассуждений. — Я пойду.

Но Мелисса молча вспрыгнула на центральную звезду. Такая немного смешная в моём глазастом доспехе, он вообще ей не подходил.

— Страх убивает разум и вот это всё, — сказала она почти весело. — Мужики опять забрали себе всё геройство, а у нас равные права, так что теперь моя очередь.

Альфа заглянул мне в глаза и присоединился к остальным. И бездна завыла, не желая меня отдавать, затряслась как припадочная, но каменная корка раскололась, и я вывалился наружу.

Мэй прямо светилась от радости, она победила страх и спасла меня, уравновесила весы справедливости вселенной. Я крепко её обнял, и мы не сказали друг другу ни слова, потому что всё уже было сказано.

— Ну, братухи-сеструхи, мы выжили, победили, всех достойных воскресили, давайте валить отсюда! — воскликнула Хала.

— О, пожалуй, да, о, — согласился даже сердобольный пацифист Фунишар.

— Нет, — я покачал головой.

После того, как сам повисел внутри каменной статуи, бессильный и полностью зависимый от других, слушая их разговоры, — я уже не мог оставить там Алёнку. Какая бы она ни была, выбросить её жизнь в бездну, когда у нас так много народу, гарантированные 9 шансов из 10 и запасная жизнь — нет. И мне всё равно, что скажут по этому поводу суровые «настоящие мужики», которые считают, любое проявление человечности размазнёй. Потому что наоборот: размазня — это наплевательство на других и нежелание брать на себя ответственность за их судьбы.

Я уже добил Алёнку из сострадания, мне же её и возвращать.

Глас интеллекта спокойно сообщил, что вполне может выпасть две единицы подряд, тогда я второй раз окажусь в статуе, и ещё неизвестно, хватит ли моральных сил у остальных снова меня вытаскивать. Ибо всем страшно хотелось уже завершить этот этаж, который вымотал все нервы. Но я не стал его слушать.

Никто из охотников и жертв не сказал ни слова, все пошли за мной и встали над чёрным пространством с белыми всполохами. Альфа посмотрел на нас, прищурившись, и отдал должное тому, как коварно и смертоносно сражалась ассасинша. Бездна выла в натужной ярости, но против нашей сплочённой стаи она снова оказалась бессильна, и статуя Алёнки треснула, вернув её в мир живых.