Через минут сорок ходу я заметил, что Амату поднял голову. Смотрел вверх, на небо, которое виднелось в просвете между скал. Я тоже поднял глаза.

Там, высоко-высоко, почти на границе видимости, парила птица. Крупная, с широкими крыльями, она кружила над ущельем, описывая большие круги. Амату смотрел на неё с каким-то странным выражением.

— Амату, — сказал я, догоняя ирийца. — Научи меня смотреть через птиц.

Он так резко остановился, что я едва не врезался в него. Амату повернулся ко мне, и в его глазах я увидел что-то новое. Не то отстранённое спокойствие, к которому я привык, а что-то живое, тёплое. Он приложил руку к сердцу, посмотрел мне прямо в глаза, и вдруг в моей голове пронеслась мысль — чёткая и ясная, как удар колокола:

«Ты спас меня, друг. По обычаям моего рода, я должен служить тебе».

У меня челюсть отвисла. Я стоял и пытался переварить то, что только что произошло.

— Ты только что передал мне мысль? — спросил я, и голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. — На моём языке? Но ты же не знаешь моего языка!

Амату чуть наклонил голову, и в моей голове снова вспыхнула мысль, но теперь она была не словесной, а сразу на уровне понимания, знания. Я почувствовал, как он коснулся моего ментального поля, как его сознание скользнуло по моему, оценивая. И понял.

Мысль — она и есть мысль. Её смысл понятен на любом языке. Язык — это оболочка, а мысль — содержание. Раньше Амату отправлял мне картинки, потому что они проще, быстрее, понятнее без слов. А теперь…

Теперь он перешёл на мысли — чистые смыслы. И я понимал их.

— Как?! — спросил я, чувствуя, как внутри поднимается восторг. — Как ты это сделал?

Амату снова коснулся моего ментального поля, и я почувствовал ответ. Это стало возможным, потому что моё ментальное тело усилилось. В Ирии, под действием камней-гармонизаторов, под воздействием плотной энергии этого мира, оно стало плотнее и сильнее, и теперь Амату мог достучаться до меня не только картинками, но и мыслями.

Я закрыл глаза, сосредоточился. И вправду — ментальное тело, которое я раньше едва чувствовал как размытое облачко в районе головы, теперь было плотным, упругим, как хорошо накачанная мышца. Я мог его ощущать, мог двигать, мог даже, наверное, обращаться также как и астральным и эфирным телами…

— Научи меня, — повторил я, открывая глаза, — смотреть через птиц.

Амату кивнул и положил руку мне на плечо. Я почувствовал, как его ментальное поле снова касается моего — мягко и уверенно, прямо как тренер, который берёт за запястье ученика, чтобы поставить правильный удар. Я закрыл глаза, расслабился. Амату взял часть моего ментального тела — я чувствовал это как лёгкое касание, как будто кто-то взял меня за руку — и повёл вверх.

Моё сознание разделилось: меньшая часть меня осталась в ущелье, а большая стала подниматься вверх. Сначала я чувствовал скалы, холодный воздух, ветер, дующий в ущелье. Потом — выше: я видел горы, расходящиеся в стороны, зелёные пятна лесов, серебристые нити рек. Ещё выше — облака, белые, пушистые; они проплывали мимо, и я почувствовал их влажную прохладу.

А потом — птица.

Я ощутил её ментальное поле: маленькое, слабое, примитивное. Оно сопротивлялось, когда Амату подвёл нас ближе, дёргалось, пыталось уйти. Но Амату был мягок, но настойчив: он не ломал, не подавлял, а уговаривал, успокаивал, входил в доверие.

И птица поддалась: её сознание раскрылось, как цветок, и я обомлел.

У меня появилось двойное зрение! Общая картина — всё, что видит птица, огромное пространство гор и ущелий, леса и реки, всё это панорамой разворачивалось передо мной. И внутри этой панорамы — фокус, который можно было двигать, приближать, наводить на нужные участки. Как будто у меня был не один объектив, а сразу два — широкоугольный и телеобъектив, и я мог переключаться между ними в любой момент.

Это было невероятно! Я видел наше ущелье сверху, видел тропу, по которой мы только что шли, видел камни, деревья, реку внизу. Видел себя — стою с закрытыми глазами, Амату держит руку у меня на плече, а Захар стоит рядом и смотрит на нас, переминаясь с ноги на ногу. А потом я перевёл фокус дальше, туда, где тропа уходила на юг.

Твою же Вологду! Вот же упорные!

Я увидел вологодских магов: Григорий шёл впереди, его тёмный плащ развевался на ветру, за ним шёл Яша, а третий маг, прихрамывая, замыкал группу. Они уже вошли в ущелье, шли по той самой тропе, по которой мы пришли сюда. От нас их отделяло минут сорок, может, чуть больше.

От Амату пришла мысль: «Запомни, как я это сделал». Я попытался воспроизвести ощущения: как он вёл моё ментальное тело, как соединял его с птицей, как управлял фокусом. Но в этот момент что-то как будто-то щёлкнуло, и меня выбросило обратно.

Я открыл глаза, покачнулся. Голова закружилась, перед глазами плыли цветные пятна. Амату поддержал меня за локоть, не давая упасть.

— Яр! — Захар тоже схватил меня за плечо. — Ты как? Видел, да? Видел?

Я отмахнулся, пытаясь отдышаться. Грудь ходила ходуном, сердце бешено колотилось, но внутри, сквозь головокружение и слабость, расползалось дикое, невероятное чувство восторга.

— Я видел! — улыбаясь во весь рот, сказал я. — Захар, я видел сверху всё чётко, как в бинокль! Горы, тропу, нас троих. А ещё вологодских видел, они за нами идут.