Когда Каллуму было три, и он засунул две батарейки D себе в задницу и орал так, что я думала, он умрет, Дженн отвезла нас в больницу и сохраняла спокойствие, пока я паниковала. И тогда все тоже было хорошо. Дженн всегда знает, что делать. Мне нужно, чтобы она сделала это хорошим. Здесь, на ее кухне, в последний раз , мне нужно, чтобы Дженн все исправила.

— Каллум ничего не видел, — говорит она. — Ему показалось.

— Он видел, — настаиваю я. — Я была там. Они шли за ним до дома. Они стояли у нашего дома прошлой ночью.

— Это неправда, — Дженн качает головой. — Ты расстроена. Я понимаю, мы все расстроены из-за Тома Докса. Я не обесцениваю твои чувства, но… Боже, Каллум видел, как он умер. Он, наверное, в ужасе. Но ничего не случится.

— Он видел Пустыша, — говорю я. — Ты прекрасно знаешь, что будет.

— Нет, — говорит Дженн. — Был один ужасный вечер, но это было двадцать лет назад. Все, что было до этого, — просто истории. Нас даже не было здесь. А ты знаешь, какие люди — всегда все преувеличивают.

— Шестнадцать лет назад, — поправляю я. — И это не просто истории. Мы с Каллумом видели, что случилось с Томом Доксом. А в прошлом году был Джон Литвак.

— Мы знаем об этом только со слов Шерри, — говорит Дженн. — У нее могло быть сто причин солгать.

— Нам нужно уехать, — говорю я. — Всем. Собрать вещи и уйти на последний паром. Наймем кого-нибудь, чтобы закрыл дома. Выставим на продажу. Но мы не можем оставаться. Здесь что-то не так.

— Здесь все в порядке, — говорит Дженн. — Да, давно здесь случались плохие вещи, но только с теми, кто сам их провоцировал. С нами ничего не случится.

— А Космо что, сам напросился? — спрашиваю я, потому что уже не могу остановиться. — Его вообще убил олень? Если мы раскопаем его могилу, там будет собака?

Я кричу. Кажется, будто чья-то рука душит меня, и я кричу, чтобы слова прорвались сквозь нее. Я кричу, потому что уже поздно. Мы заключили сделку много лет назад, и срок отказа прошел. Вся наша жизнь построена на этой сделке. На этих семьях. Дни рождения, смерти, лета, все. А теперь уже поздно.

— Я убила Каллума! — кричу я. — Нам нельзя было возвращаться!

Дженн бросается ко мне, обнимает за плечи, прижимает к себе, покачивая из стороны в сторону.

— Все будет хорошо, — шепчет она мне на ухо. — Ты никого не убила, Рейчел. Не убила, не убила, не убила.

Она отстраняется и смотрит мне в глаза с абсолютной честностью и уверенностью — точно как я вчера смотрела на Каллума.

— Ты не сделала ничего плохого, — говорит она. — Люди берут детей в походы в национальные парки, полные медведей, строят дома в зонах наводнений, садятся за руль после трех бокалов вина — и все всегда обходится. Все. Ничего плохого не случается, Рейчел. Шансы ничтожны, это статистика. Ты расстроена, переживаешь за детей, то, что случилось с Томом Доксом, выбило тебя из колеи, я понимаю. Но говорю тебе: все в порядке. Все будет хорошо.

Потом она снова прижимает меня к себе и держит, пока я рыдаю. Я реву, как подросток, заливаю ее плечо слезами, а она гладит меня по спине и повторяет, что все будет хорошо.

Когда я успокаиваюсь, она помогает мне привести себя в порядок и провожает до двери.

— Держись, — говорит она, сжимая мою руку. — Все в порядке.

Я сжимаю ее руку в ответ.

Когда я выхожу за калитку, она окликает меня:

— Рейчел?

Я оборачиваюсь — так благодарна, что у меня есть такая подруга.

— Я тут подумала, мы же обещали детям пиццу сегодня, — говорит она. — Давай маргариту в другой раз, ладно?

И я понимаю: это прощание.

Я не могу пошевелиться. Открываю рот, пытаясь вдохнуть, потому что внезапно все изменилось. Меня предали. Смотрю на ожидающее лицо Дженн. Она ждет, когда я скажу: «Класс! Как-нибудь в другой раз!» — но я знаю, что другого раза не будет. Не могу пошевелиться, а ее улыбка уже начинает деревенеть.

Она солгала мне.

Это были не просто друзья — они были нашей семьей за праздничным столом. Жизнью, которую мы строили двадцать лет. И теперь их нет. В один момент всех нет. Я могу кричать на нее, могу злиться, могу бегать по дощатому настилу, стуча в двери, но в итоге ничего не изменится. Каллум увидел Пустыша, и теперь я — Шерри Литвак.

— Класс, — заставляю себя сказать. — Как-нибудь в другой раз.

Ее улыбка становится шире, рука снова машет, а я поворачиваюсь, иду в магазин, покупаю мороженое и возвращаюсь домой.