— Почему вы клянетесь богиней? — спросила она. — Я имею в виду, что в каждом вашем округе есть церковь и вы отмечаете праздники святых, но все, кого я встречала в Реморе, верят, по-моему, и в каких-то древних богов — хотя и не совсем так, как мануши.

— Тальянцы по самой своей природе суеверны, — ответил Паоло. — Мы храним привязанность к прошлому, когда все народы Средиземноморья поклонялись правящей миром богине. Когда появилась новая религия — с Пресвятой Девой и ее Сыном — для нас было естественно объединить ее со старыми верованиями. Владычица, окруженная звездами, это и есть Пресвятая Дева. Она хранит наш город и что ей за дело до того, как мы ее называем.

Особой ясности это объяснение не внесло, и Джорджия решила вернуться к более для нее понятному предмету.

— Расскажите мне о скачках, — попросила она. — Как они происходят? Разве не всегда побеждает самая быстрая лошадь?

— Не всегда, — сказал Чезаре. — Чтобы победить, мало иметь самую быструю лошадь и самого лучшего наездника, хотя каждый округ надеется, конечно, иметь и то, и другое.

— Запомни, — проговорил Паоло, — что Звездные Скачки в том или ином виде проводятся у нас уже триста лет, и я не сомневаюсь, что будут проводиться еще, по крайней мере, столько же.

Джорджия вспомнила то, что мистер Голдсмит рассказывал ей о Палио. Если Ремора и впрямь своеобразный двойник Сиены, то тогда эти безумные скачки будут существовать и еще через четыреста лет.

— Все округа, как ты знаешь, — продолжал Паоло, — имеют свои конюшни и ежегодно отбирают лошадей для участия в Скачках. Лошадь может быть выращена ими самими или куплена, но, в любом случае, это лучшая лошадь, которую округ может себе позволить. Всадник для нее тоже подбирается округом.

— И он вовсе не обязательно должен, как я, проживать в этом самом округе, — вставил Чезаре. Надо же, чтобы Джорджия поняла — его, Чезаре, выбрали вовсе не потому, что он сын конюшего. — Выбирают всегда лучшего наездника, какого только удается найти.

— Через несколько недель, — вновь заговорил Паоло, — с Поля уберут мусор, и оно превратится в скаковую дорожку. Множество всадников будет мчаться по ней при свете луны, и каждый округ окончательно решит, какую лошадь он выставит на Скачках и кто будет ее наездником. Далеко не все уже сейчас так, как мы, уверены в своем выборе. — Он с гордостью взглянул на сына и Архангела.

— Хотелось бы и мне взглянуть на всё это, — сказала Джорджия и тут же смущенно умолкла. Отец и сын с одинаковым сочувствием смотрели на нее. — Только я не смогу, так ведь? Я ведь не могу оставаться в Реморе на ночь.

— Ну, есть же много другого, на что ты можешь посмотреть, — поспешил откликнуться Чезаре. — Да и на самих Скачках ты ведь побываешь, разве не так?

— Смотря в какое время их проводят. — Поглядев на Архангела, она вспомнила, что хотела спросить еще кое о чем. — Скачки проводят на неоседланных лошадях?

— Да, — ответил Чезаре. — С уздечкой и поводьями, но без седел.

— Этот обычай идет от наших предков, рассенанцев, — сказал Паоло. — Великие коневоды и наездники, они всегда ездили на неоседланных лошадях.

«А еще они были тальянским эквивалентом этрусков,» подумала Джорджия. Вслух она сказала: — Никогда не ездила без седла, но очень хотела бы попробовать.

— Пошли со мной после обеда, — предложил Чезаре. — Еще раз гонять сегодня Архангела я не хочу, но у нас вдоволь и других лошадей.

— Правда? — с загоревшимися глазами воскликнула Джорджия, но тут же вспомнила данное ею Фалько обещание. — Только мы с Лючиано должны еще, прежде чем я вернусь в свой мир, навестить ди Кимичи.

— Хватит времени и на то, и на другое, — сказал Чезаре. — Поговори об этом с Лючиано. Он будет здесь через пару минут — у кареты путь занимает больше времени, чем у всадника.

— Он был с тобою на тренировке? — спросила Джорджия. — А я-то думала, что лошади его совершенно не интересуют.

— Там были и он, и доктор Кринаморте.

Колеса кареты застучали по булыжникам конюшенного Двора.

— О, прямо как в поговорке, — засмеялся Паоло. — Заговори о дьяволе — и он тут как тут.

Лючиано выпрыгнул из кареты и помог сойти на землю своему приемному отцу. Джорджии пришло в голову, что сейчас Лючиано выглядит намного лучше, чем при их последней встрече. Глаза у него блестели, и сам он был оживлен и бодр, словно Приготовившись к ожидающим его новым приключениям.

Уильям Детридж тоже был полон впечатлений.

— Сколь великолепно это зрелище! — воскликнул он, хлопая Паоло по плечу. — И сын ваш верхом на лошади истинно подобен кентавру!

— Придут они, как ты думаешь? — в пятнадцатый раз спросил у брата Фалько.

— Они дали слово, — ответил Гаэтано так же, как отвечал каждый раз до этого. Тем не менее, в глубине души он надеялся, что юные Странники найдут какой-нибудь повод для того, чтобы нарушить свое обещание. Он знал, что они не так уж рвутся помогать Фалько в осуществлении его плана. Самому Гаэтано добиться ничего не удалось — он никогда еще не видел брата настроенным так решительно. А время уходило. Гаэтано должен был отправляться с посольством в Беллецию, и его охватывал ужас при одной мысли о том, что, пока он будет отсутствовать, Фалько сумеет убедить молодых Странников помочь ему.